Книга Саат. Город боли и мостов, страница 94 – Дарья Райнер

Для Умбры вера – вот такая. Не про боль она – про крылья.

А награду за страдания ждать ни к чему, это не заслуга. Вернее… Она не знает, как можно выразить лучше. Мысли путаются. Болезнь показывает нутро. Вскрывает без скальпеля и бросает на обозрение – вот ты какой. И сразу всё наружу всплывает: и доброе, и злое. И гнев невысказанный, и слёзы невыплаканные, и любовь нерастраченная, и надежда… У кого что, и у всякого – своё.

Кто про совесть, кто про нож в спину. Одни смотрят в мир, другие – в себя. Кто-то наглядеться не может, а другой отворачивается и глаза жмурит. Сколько людей, столько истин, а какая истинней – поди разбери.

Умбра знает только, что хочет увидеть первый снег. Пусть утренний лёд хрустнет под башмаком, скрипнет, распадётся на осколки. Пусть воздух до костей продерёт – она всё стерпит. Главное, дождаться. Это будет означать, что она победила. Дошла.

В этом есть что-то сродни призванию. Кто-то ловит рыбу, кто-то хранит порядок, а она – любит жизнь. Изо всех сил.

В Братстве не было тех, кого судьба поцеловала в темечко. Иногда Умбра думала, что все они связаны не только браслетами из грубой бечевы, но и страхом, унижением, борьбой за все хорошее, что могло бы быть.

Ещё будет. Однажды.

Они заслужили.

«Это приключение, – напоминает она себе первым делом, когда просыпается, – это всё игра, постановка, спектакль. Играй свою роль так хорошо, как только можешь. Без зрителей, без музыки, без аплодисментов. Играй так, чтобы верить себе. Тебе не всё равно. Это – лучшая роль».

Умбра знает: равнодушие – первый шаг за порог. Стоит сказать «мне всё равно», как смерть в белой маске трагика уже поджидает за дверью.

Нет, она воображает себя кем угодно – канатной плясуньей, когда поднимается вверх по лестнице, глотательницей огня, когда наступает пора пить лечебные порошки, или красавицей Эсме, любви которой добивался великан Азим, – за час до того, как бедняжка взошла на эшафот… Неважно, кто она в своих фантазиях. Важно, что Умбра жива.

Хотя бывают и плохие моменты. Расчёсываясь утром, она не просто роняет волосы с деревянного гребня, но остаётся с прядью, повисшей на зубцах. Тусклой, неживой. Из медно-рыжей косы ушёл весь блеск. Угас, закончился, потух.

Несколько минут Умбра смотрит на ставшие ничьими волосы. Хочется то ли прижать их к груди и расплакаться, то ли отшвырнуть прочь, как гадкое насекомое, настолько ей становится муторно. В итоге гладит, как мёртвую мышь и, перевязывая ниткой, кладёт под матрас. Вскоре к первому пучку добавляются второй и третий.

Оставшись в кухне одна, Умбра находит в ящике буфета старые портновские ножницы, тронутые ржавчиной на кольцах, но с острыми лезвиями.

— Ты что делаешь?!

Голос Луаса срывается, когда тот выходит из спальни, неся в руках очередные склянки. Кажется, пугается в первый миг – как бы не навредила себе, не свела счёты с жизнью, – но, поняв всё, переводит дыхание.

— Да вот… – Умбра пожимает плечом.

Что тут ещё сказать? Рыжие пряди вьются червяками на полу. Они сами по себе красноречивы. Умбра проводит ладонью по тому, что осталось: короткий пушок на затылке, неровные концы. Ей вдруг становится смешно. Видели бы ребята!..

Братья.

Слово, в котором прячется весь мир. Пусть увидят! Пусть смеются, обнимают, гладят по лысой голове, но только после первого снега.