Книга Саат. Город боли и мостов, страница 96 – Дарья Райнер

Голос хриплый и глухой.

— Ты бредишь.

На лоб опускается что-то холодное и мокрое. Гадко. Она стягивает тряпку, но доктор возвращает её обратно.

— Потерпи. Мы с тобой ещё поборемся.

— Мы с вами на дне – одни. Много дней. Сколько?.. День-динь-динь.

В памяти вдруг всплывают глупые стишки: детские считалочки и рифмованные пугалки, которыми делился Ёршик. Некоторые сочинял сам: пытался прогнать Соню, сидящего в углу кровати.

— Даром дам, – твердит она сбивчиво, – но не вам. Вам не дам мой дар.

— Я ничего не прошу у тебя, Умбра. Постарайся успокоиться.

Он сжимает её запястье. Слои перчаток и бинтов. Кожа под ними горит. Умбра мечется по кровати, оставляя на подушке выпавшие волосы.

— Не заслужили. Жили-были, рвали жилы. Ели, пили, крали, врали. Или не были?.. Едва ли.

— Умбра… Посмотри на меня.

Она зажмуривается. Потолок перестаёт качаться.

Губы шевелятся:

— Соль просыпали, ругали. Спали, ели, снова пили. Врать и красть уже не смели. Как проснулись – осмелели. А что дальше?.. Ох, беда ли.

Она чувствует укол. На сгибе локтя становится щекотно. Пляшет огонёк масляной лампы. Тени срываются в безумную пляску.

— Доктор?..

— Я здесь.

— Вы не… – Она сглатывает, чувствуя на языке солёные снежинки. – Не потухайте, ладно?

Ответ она не слышит, Умбру забирает тьма. Баюкает, как маленькую, гладит по голове. Кажется, поёт колыбельную.

Она держит глаза открытыми, но ничего больше не видит.

В груди – там, где положено быть сердцу, – разлилась чернота.

Бездна без дна.

☽ ✶ ☾

17 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Дно качается под ногами, как палуба корабля. Свет режет глаза. Жажда. Горячо. Она обжигается и отдёргивает руку.

Звяк. Что-то падает.

Сначала темно, потом ярко.

Алое зарево. Будто солнце восходит в каменном мешке подвала.

Холодно, а затем горячо.

Умбра кашляет. Давится воздухом, что вместе с болью и дымом проникает в лёгкие.

Хочет закричать, позвать доктора, но слова заперты в горле. Ничего, кроме хрипов не выходит.

Она падает. Перила высоко, не уцепиться. Проклятые бинты.

Что-то щёлкает, потрескивает. Душно. Веки слипаются.

Собирая остатки воли, она ударяет по нижней ступеньке: доскам хоть бы что. Ещё. Ещё! Умбре кажется, скорее рука превратится в щепки, чем подножка лестницы.

Ногой она задевает стул, и тот с грохотом падает, тут же занимается огнём.

Горит постель. Пучки волос, пропитанное потом одеяло, все её цветные сны – хорошие и страшные – становятся дымом.

Пускай.

Она лежит на полу, неловко съёжившись, повернув голову к люку.

«Не жмурься, не закрывай глаза».

Слёзы текут из уголка глаз и ползут прямо в ухо.

«Не замерзай, рыбка».

Лица появляются одно за другим: Карп улыбается грустно, Сом хмурит брови, Ёршик округляет глаза, не веря, что видит её в последний раз, Горчак кривит рот, качая головой, и только Скат… просто Скат. Невозмутимо смотрит, будто знает гораздо больше неё.

«Пора?..» – Она обращается к нему без слов, и неведомый поток силы подхватывает Умбру, унося наверх. Туда, где свет.

Сначала горячо, а потом холодно. То ли снег, то ли пепел, и… небо? Такое высокое, что можно утонуть и захлебнуться. Она скучала.

Умбра снова заходится кашлем и обмякает на руках у Луаса.

«Доктор? – Она беззвучно открывает рот. – Там… пожар».