Книга Сгорать от любви (и от стыда), страница 20 – Яна Шарм

Он вышел из машины и, не выпуская ее руки, повел к кромке воды. Песок хрустел под ногами. Она шла, повинуясь его ведущей руке, чувствуя, как каждый нерв в ее теле поет от напряжения и предвкушения.

— Я больше не могу, Вика, — его голос прозвучал тихо, но был слышен сквозь грохот прибоя, будто доносился изнутри нее самой. — Я не могу делать вид, что ты не моя. Каждая твоя ложь ему… она меня сжигает изнутри.

Он резко развернул ее к себе. В его глазах бушевало то же море, что было за его спиной — темное, бездонное и опасное. Он не стал ждать ответа. Его руки вцепились в ее волосы, его губы нашли ее губы с такой неистовой силой, что у нее подкосились ноги.

Этот поцелуй не был нежным. Он был голодным, отчаянным, испепеляющим. В нем было все — месяцы тоски, недели тайных встреч, минуты ревнивой ярости к невидимому мужу. Она отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в жесткую ткань его куртки, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь стереть ту невидимую дистанцию, что все еще оставалась между ними. Его язык был горячим и влажным, его зубы слегка задевали ее губу, и эта небольшая боль была слаще любой ласки.

— Я хочу тебя, — прошептал он, отрываясь от ее губ, его дыхание было горячим облаком на ее холодной коже. Его руки скользнули под ее пальто, сжимая ее бок через тонкую ткань платья. — Здесь. Сейчас.

Она могла только кивнуть, потому что слова застряли в горле. Он сбросил с себя куртку и расстелил ее на сыром песке. Потом его руки нашли молнию на ее платье. Медленный, шипящий звук застежки, смешавшийся с шепотом откатывающейся волны, прозвучал для нее громче любого признания. Холодный воздух ворвался под ткань, коснувшись ее горячей кожи, но тут же его ладони, шершавые от работы и невероятно нежные в своем стремлении, согрели ее. Он стащил с нее платье, и оно упало к ее ногам темным пятном. Он смотрел на нее, стоящую перед ним в одном ажурном белье, при лунном свете, и его взгляд был таким физическим, таким всепоглощающим, что ей казалось, будто он касается каждой клеточки ее тела.

— Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — сказал он, и в его голосе не было лести, лишь констатация факта, от которого у нее перехватило дыхание и сжалось низ живота.

Он опустился перед ней на колени прямо на влажный песок, и его губы начали свое путешествие. Сначала он прикоснулся к шее, к тому месту, где пульсирует кровь, заставив ее откинуть голову со стоном. Затем его губы обожгли ключицу, а язык вычертил мокрую дорожку в ложбинке между грудями. Его пальцы расстегнули лифчик, и он упал на песок. Холодный ветер обжег соски, но тут же его горячий, влажный рот закрыл один из них, а пальцы принялись ласкать другой. Она вскрикнула, вцепившись пальцами в его коротко стриженные волосы, чувствуя, как ее колени подкашиваются.

Он снимал с нее остатки одежды медленно, словно разворачивая самый ценный и хрупкий подарок в своей жизни, целуя каждый освобожденный участок кожи. Когда она осталась совсем нагая перед ним, дрожа от желания и ночного холода, он привлек ее к себе, и жар его тела через тонкую ткань рубахи сжег последние остатки страха и сомнений.

Он уложил ее на куртку, и его тело, тяжелое и сильное, прикрыло ее, как щит. Песок был холодным и сырым под спиной, но кожа его спины под ее ладонями была раскаленной. Он не спешил, глядя ей прямо в глаза, ища в них разрешение и отдавая — обещание. Он вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, заполняя ее, растягивая, заставляя почувствовать себя полностью занятой, принадлежащей. А когда их тела слились воедино, что-то в ней щелкнуло и рассыпалось. Это было не просто физическое соединение. Это было возвращение домой. В то место, где она была не идеальной Викторией, а просто Викой — желанной, дикой, живой.