Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 90 – Арина Арская

Я аж от неожиданности прижимаю руку уже не к животу, а к груди. Желание убедиться, что это мое сердце так ускорилось.

И только я чувствую, как щеки начинают заливать горячий румянец смущения, как низ живота пронизывает резкий и глубокий спазм боли.

Я испуганно замираю, переставая дышать.

Демид замечает. Его улыбка мгновенно слетает с лица, сменяясь мгновенной тревогой. — Ты в порядке? — Он подходит еще ближе, его колени почти касаются моих. — Что-то случилось?

Новый спазм, уже сильнее, тупее, волной накатывает на меня, сжимая матку в стальных тисках. И я чувствую, как подо мной, на плетеном сиденье кресла, начинает теплеть и намокать ткань моих штанов.

Неужели? Рожаю?!

Я медленно поднимаю на Демида взгляд.

Голос срывается на сиплый, прерывистый шепот. — Я рожаю. Кажется, я рожаю.

Глаза у Демида округляются от чистого испуга и растерянности. он тоже не готов к тому, что я рожаю.

Я, стиснув зубы и кряхтя от новой волны нарастающей боли, схватываю его холодную, неподвижную руку и медленно, с усилием, поднимаюсь из кресла-качалки. — Ну, в принципе, уже пора, — выдыхаю я, стараясь сохранить остатки спокойствия, хотя внутри все дрожит от страха и неожиданности.

И тут на столике рядом громко и настойчиво вибрирует телефон. Под эту вибрацию мой живот вновь схватывает болезненный спазм, заставляя меня ойкнуть.

— А ты точно рожаешь? — с паническим шепотом спрашивает Демид.

— Да! — рявкаю я на него, сжимая его руку так, что, кажется, хрустнут кости. — Сумка в роддом лежит в спальне, в гардеробной, в углу! Вперед!

Он срывается с места и вылетает с веранды, оставив после себя лишь хлопающую дверь и витающий в воздухе запах его парфюма.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и, покряхтывая, хватаю телефон. На экране горит фамилия: «Абрамова». Принимаю звонок, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. — Я, кажется, рожаю, — тяжело дышу я в трубку.

На той стороне тоже слышится тяжелое, прерывистое дыхание, а затем — знакомый хриплый голос: — Я тоже рожаю. И Соловьева тоже только что звонила. Мы, похоже, все втроем сейчас разродимся. Прикинь? Три девицы под окном… разродились вечерком…

Я издаю короткий смешок.

— Мы тут решили, что должны рожать в одном роддоме, — вновь тяжело выдыхает Абрамова. — Я и Соловьева едем во второй. Давай и ты к нам.

Затем она кричит кому-то в сторонку: — Да что ты так паникуешь, Вася?! Как будто в первый раз, что ли, я рожаю! Это у нас уже пятый! Каждый раз одно и то же!

А затем вновь обращается ко мне, и ее голос становится ласковым, но до предела напряженным:

— До встречи, дорогая.

Я сижу на скрипучем диване, обтянутом потрескавшимся коричневым кожзамом.

Передо мной на стене висит милый плакат — улыбающаяся женщина с идеально круглым животом нежно обнимает себя саму.

Счастье, надежда, свет. Из глубины коридора доносятся сдавленные стоны, вскрики, а потом — протяжный мощный крик. В нем я узнаю Мину.

Мою Мину.

И вновь в комнате отдыха и ожидания воцаряется напряженная тишина.

— Значит, ты тот муж, который объелся груш?

Я отрываю взгляд от плаката. Рядом стоит Василий, муж Абрамовой. Приземистый, крепкий мужик с мясистым лицом, глубокими залысинами и добродушным, усталым взглядом. На нем мятая серая футболка и спортивные штаны — видно, что собирался впопыхах.