Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 92 – Арина Арская

— Почему так долго? — почти вскрикивает Антон, вскакивая с кресла.

— Да два часа — это еще совсем немного, — невозмутимо заявляет Василий, поднимаясь рядом со мной.

Он тянется, и его позвоночник хрустит.

Медсестра замечает, как я весь напрягся, услышав крик Мины. Она смотрит на меня, и в ее глазах на секунду мелькает что-то похожее на понимание.

— Все будет хорошо, — тихо говорит она лично мне. — Все у вашей жены замечательно. Правда, очень много ругается на вас. — Она делает многозначительную паузу, и уголки ее губ дрогнут в подобии улыбки. — Но с любовью.

Эти слова не приносят утешения. Они поднимают со дна души сожаление, боль, надежду, такую хрупкую, что страшно дохнуть, чтобы не развеять ее.

Ругается. Но с любовью.

А я… не достоин любви.

— Может, что передать вашим красавицам, — лицо медсестры смягчается.

Антон вскакивает, готовый зачитать целую речь, которую надо передать его жене, но Василий властно вскидывает руку в его сторону, требуя молчания.

Делает вдох и громко заявляет:

— Передайте, что мы их любим. И что… мы самые счастливые мужики.

Глаза жгут слезы, я накрываю лицо рукой и хрипло отзываюсь:

— Да, так и передайте.

Мне вкладывают в руки моего сына, замотанного в белую пленку. Я боюсь дышать.

Весь мир замирает, звуки родзала — гулкие шаги, приглушенные голоса, писк аппаратуры — уплывают куда-то в небытие, превращаясь в глухой, ненужный шум.

Во всей Вселенной остаюсь только я и он.

Мой сын.

Он сморщенный, с синюшной, почти прозрачной кожей, покрытой белесым пушком. Он раскрывает беззубый, крохотный ротик и издает пронзительный, жалобный крик. Он дрожит у меня на ладонях, такой хрупкий, такой беззащитный.

Сердце замирает, а потом срывается в бешеную скачку, отдаваясь гулким стуком в висках. Я не могу оторвать от него взгляда.

Он такой милый.

Такой невероятно красивый.

И так похож на Мину. И на меня.

Все говорят, что по младенцам не разберешь, но я уже вижу. Вижу её изящный носик-пуговку. А линия бровей — моя. Они уже сейчас сердито нахмуренные.

И упрямый подбородок — тоже мой. А эти аккуратные ушки… Мамины. Точная копия.

Я не замечаю, как по моим щекам текут слезы.

Они горячие, соленые, текут сами собой, без моего позволения.

Это не слезы вины или сожаления. Это слезы… любви. Бесконечной, всепоглощающей, дикой. Я только сына увидел, а уже готов разорвать любого, кто посмеет к нему приблизиться. Я уже люблю его больше жизни.

Я аккуратно, боясь сделать лишнее движение, наклоняюсь и касаюсь губами его теплого, бархатистого лба. От него пахнет молоком и Миной.

Малыш в моих руках замолкает. Морщит свой крохотный носик, высовывает из-под стерильной пеленки крохотную, с красными пальчиками, ручку и… зевает. Совершенно по-взрослому.

— Что-то папаши нынче очень чувствительные пошли, — слышу я где-то рядом добродушный голос одной из медсестер.

— Вот точно, — отзывается вторая, и краем глаза я вижу, как она накрывает уставшую Мину теплым одеялом. — Раньше под окном просто пьяные стояли и орали всякую ерунду. А сейчас, смотри-ка, слезы льют. Чуть не на коленях ползают. Мой вот не ползал, скотина такая. Нажрался с дружками как свинота…

— Тише, Машка, не заводись.

— Получит он у меня сегодня. Я ему припомню мои роды, козлина.

В их голосах я не слышу осуждения. Нет. Я слышу… одобрение. Слышу усталую человеческую нежность.