Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 42 – Арина Арская

— А ты, Танюша, вероятно, ждала продолжения банкета? — в его голосе снова появляются знакомые едкие нотки, но они звучат принужденно, через силу.

— Ну, вы явно меня своими угрозами не напугали, — смеюсь я открыто и чисто, наслаждаясь моментом.

Возбужденные и неудовлетворенные мужчины — невероятно милые и смешные существа. Сейчас Герман злится, но в этой злости нет его привычной холодной власти, есть лишь досада и… да, определенно, то самое неконтролируемое влечение.

— Татьяна, вы явно переступаете сейчас черту, — мрачно отвечает он.

— И какую же? — сбрасываю я с лица маску заинтересованности.

— Ту черту, за которой женщина теряет всякий стыд, — четко проговаривает он, и в его тоне слышны нотки начальника, отчитывающего непослушную подчиненную.

Но я уже не подчиненная. В этой игре мы равны.

— А вы, видимо, привыкли только к играм молодых и глупых девчонок, — пожимаю я плечами, делая вид, что разглядываю свои покрасневшие запястья. — Девчонок, которые играют для вас в смущение, игриво от вас отбиваются, убегают, а вы догоняете. Верно?

— Хм, — он хмыкает и прищуривается, и в его взгляде я вижу вспышку настоящего, не притворного гнева. — Мне не понадобилось много сил, чтобы завоевать тебя, Танюша.

Вот оно. Задело. Мои слова попали точно в больное его самолюбие.

— Все-таки, как по-разному мы смотрим на слово «завоевать», — скрещиваю руки на груди, чувствуя, как бархат пиджака приятно трется о кожу. — Как мелко вы плаваете, Герман Иванович, раз для вас поцелуй от женщины — это финишная точка вашего завоевания?

Он замирает. Молчит. Лишь щурится, и по его внезапно потемневшим, по-настоящему злым глазам я понимаю — вот она, та самая черта.

Та самая, за которой мужчина теряет всякую власть и контроль над ситуацией и над женщиной. Та, за которой его накрывает с головой бешенство и первобытная агрессия к той, кто посмела так больно укусить его раздутое эго.

И я, кажется, только что впилась в него всеми зубами.

Герман медленно, с преувеличенной театральностью, поднимает руку и указывает указательным пальцем на дверь. Его движение исполнено такой ледяной ярости, что по спине пробегают мурашки — но не от страха, а от предвкушения.

Я его не боюсь.

— Возвращайтесь к своим трудовым обязанностям, Татьяна, — его голос глух и не допускает возражений. — Я потерял к этому разговору всякий интерес.

Я не спорю. Спорить сейчас — значит признать его право выгонять меня. Вместо этого я медленно и, надеюсь, так же царственно, как это утром делала Марго, киваю.

Разворачиваюсь и шагаю к двери, чувствуя на своей спине его взгляд. Он прожигает ткань моего пиджака, кожу позвонки с ребрами.

Я неторопливо, с наслаждением протягиваю руку, берусь за холодную бронзовую ручку, открываю тяжелую дубовую дверь и выхожу в приёмную.

И вот она, расплата за мой триумф. Посреди пропитанной цветочным парфюмом приёмной меня поджидает Катюша. Она стоит, бледная, как полотно, сжав свои холеные кулачки с длинными ногтями. Ее красивое лицо искажено такой немой злобой, что, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

— Не смей, — шипит она тихо, как раненая, но все еще опасная змея. — Герман мой. Ты пожалеешь… Я не позволю тебе все испортить!

Я не пугаюсь. После только что пережитого напряжения с Германом эта угроза глупой молодухи кажется мне смешной. Я подплываю к ней вплотную, так, что наш носы почти соприкасаются. Заглядываю в ее широкие, наполненные ненавистью глаза.