Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 29 – Лилия Тимолаева

Ратмир не ответил сразу, и этого хватило. Я почувствовала, как первый короткий успех дня стал меньше. Не исчез, но сжался до размеров свечного огонька на большой площади. Ярмарка отозвалась на честный ряд, мастера начали выходить из тени, покупатели оставили первые деньги, ключ нашёлся. Совет не мог этого не заметить.

И Совет не собирался терпеть, пока я научусь стоять.

Ночь снова прошла в узкой комнате при управе, но теперь на столе рядом с кошельком и записями лежал ключ для первого звона. Я завернула его в кусок ткани, потом развернула, потом снова завернула. Казалось глупым прятать вещь под подушку, но оставить на столе было ещё глупее. В итоге я устроила его под нижней доской сундука, куда положила и копию торгового листа. Под утро всё равно проснулась от ощущения, что кто-то открывает дверь. Никого не было. Только ветер шевелил плохо закрытую раму, а в коридоре скрипели доски.

Перед Советом я успела заскочить на ярмарку. Ульяна уже была там, раньше меня. Она стояла у лавки, рукава закатаны, шаль повязана крепко, на прилавке — новые свечи, пряники и маленькая табличка с её рукой: “Цена мастера. Сбор открыт”. Остап чинил стойку навеса, ворча на Федота, который держал верёвку не с той стороны. Аглая пришла с двумя связками свечей и делала вид, что оказалась здесь случайно.

Увидев ключ, Ульяна не стала спрашивать, где я его нашла. Она взяла его обеими руками, как берут семейную вещь, от которой зависит не стоимость, а память.

— Настоящий, — сказала она. — Только не светите им перед Советом раньше времени.

— Почему?

— Потому что настоящий ключ проще украсть, чем опровергнуть.

Остап опустил молоток.

— Умная женщина.

— Ты это только теперь заметил? — сухо спросила Ульяна.

Я спрятала ключ обратно в ткань. Хотелось остаться на площади, среди людей, которые пусть и не верили мне до конца, но хотя бы делали что-то настоящее. Чинили стойки, раскладывали свечи, спорили о цене, ругались на кривые доски. Там, на ярмарке, каждый стук молотка был доказательством, что вчерашний день не привиделся.

Но Совет ждал.

Княжеская управа встретила меня жаром печей, тяжёлыми портьерами и запахом воска. После ярмарочного ветра это тепло казалось чужим, липким. В зале заседаний всё было почти как в первый день: длинный стол, советники, писарь, герб Северина на стене. Только теперь я вошла не как женщина, которую привели подписывать отказ. Я пришла сама, с торговым листом, актом передачи и грязью под ногтями, которую не удалось полностью вымыть.

Злата Ружинская сидела сбоку, в светлой меховой накидке, свежая, спокойная, с таким выражением лица, будто вчерашняя ярмарочная суета была забавным представлением для простого народа. Увидев меня, она улыбнулась.

— Соломея Андреевна, как приятно видеть вас на ногах после такого… деятельного дня.

— Взаимно, госпожа Ружинская. Вы прекрасно выглядите для человека, чьи люди вчера не смогли сорвать первый торг.

В зале стало тише. Писарь поднял глаза от бумаг и тут же уткнулся обратно. Председатель Совета нахмурился.

— Госпожа Воронова, заседание созвано не для обмена колкостями.

— Тогда я готова слушать суть.

Ратмир стоял у окна, как и в первый раз. Сегодня перед ним лежала папка. Он не вмешивался, но, когда я вошла, его взгляд коротко прошёл по моему лицу, рукам, документам. Проверил, выдержала ли. Это было странное ощущение: не забота, не поддержка, но присутствие человека, который видел меня вчера на площади и знал, что за “деятельным днём” стояли холод, страх и одиннадцать гривен, собранных почти по монете.