Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 26 – Лилия Тимолаева

Он покраснел. Толпа загудела.

Первую гривну положила Ульяна.

— За место медового ряда на завтрашний день, — сказала она. — Запишите.

Вторую, точнее горсть медных кун, высыпал Федот.

— За место коробейников. Только если отец разрешит.

Аглая достала из рукава завязанный узелок и положила рядом три серебряных монеты.

— За свечной угол. Не потому, что верю Вороновой. Потому что это мой угол.

Дальше началось то, чего я не ожидала.

Не чудо. Чудес не было. Многие всё ещё стояли с пустыми руками. Кто-то уходил, качая головой. Люди Златы шептали, что нас всех потом накажут. Но один за другим к прилавку подходили те, кто помнил ярмарку. Сапожник без товара положил две куны “за право посмотреть завтра”. Женщина с корзиной купила пряники и сказала, что детям всё равно, чья вдова их продаёт, если вкусно. Старик, который утром смеялся, буркнул, что свеча в доме пригодится, и выбрал самую большую.

Я записывала всё. Рука уставала, уголь пачкал пальцы, ветер норовил унести листы, Ульяна придерживала ткань, Остап считал вслух, Ратмир стоял рядом и следил, чтобы люди управы не трогали товар до закрытия. Серебряный звон повторялся ещё дважды — слабый, осторожный, как проверка. После каждой записи, где мастер сам называл цену и человек платил открыто, знак над воротами отзывался тонким светом.

К закрытию дня мы собрали не двенадцать гривен.

Одиннадцать гривен, восемь кун и старую серебряную застёжку, которую принесла молчаливая женщина в синем платке.

— Это не монета, — сказал старший из управы.

Женщина вскинула подбородок.

— Это серебро. Мой муж покупал его на этой ярмарке двадцать лет назад. Пусть ярмарка сама решит, берёт или нет.

Все посмотрели на меня.

Я взяла застёжку. Она была потёртая, в форме маленьких весов. Не украшение для богатой гостиной. Вещь, которую носили долго и берегли. Я положила её на прилавок рядом с монетами.

— Запишите как залог за место памяти, — сказала Ульяна.

— За какое ещё место? — возмутился управский.

Остап вдруг выпрямился.

— Было такое. Место памяти. Для тех, кто держал ряд раньше и умер без наследников. Старое правило.

Ратмир посмотрел на него внимательно.

— Подтвердите письменно?

— Подтвержу.

Мужчина из управы понял, что спорить становится неудобно. Он пересчитал монеты, взвесил застёжку на ладони, поморщился и всё-таки сказал:

— Сбор принят до проверки. Завтра потребуется новое подтверждение права ряда.

— Завтра и получите, — ответила я, хотя не имела понятия, где взять это подтверждение.

Когда управские ушли, площадь будто выдохнула. Люди расходились медленнее, чем пришли. Некоторые останавливались у ворот, оглядывались на знак, на наш прилавок, на именные дощечки. Ульяна собирала остатки товара. Аглая молча забрала свои пустые завязки. Федот помогал Остапу перетаскивать коробки в лавку, которая утром казалась мёртвой, а теперь пахла воском, пряниками, мокрой древесиной и монетами, согретыми человеческими руками.

Я стояла за прилавком и не чувствовала ног. Первый день не принёс победы. Мы не открыли три ряда. Не вернули мастеров. Не доказали подлог. Но на торговом листе появились имена, а в ящике под прилавком — деньги, полученные не страхом и не печатью, а честной ценой.

Ратмир подошёл, когда площадь почти опустела.

— Вы рисковали, объявляя сбор.