Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 19 – Лилия Тимолаева

Ночью я спала плохо. Сон приходил кусками: зал Совета, огненная надпись, Злата у зеркала, связка ключей у Всеволода, чёрная табличка на воротах. Под утро мне приснилось, что я стою в центре каменного круга, а вокруг вместо лавок — пустые места с вырванными именами. Когда я проснулась, сердце стучало так, словно кто-то снова прибивал гвозди в ворота.

Рассвет был серым, зимним, без солнца. Я умылась ледяной водой, заплела волосы так, как подсказали пальцы Соломеи, и надела самое простое из траурных платьев. Оно всё равно было слишком городским для работы на ярмарке, но выбора у меня не было. Поверх — шаль и накидка. В карман — кошелёк, завёрнутые украшения, мои выписки с именами мастеров и табличку, которую я не собиралась оставлять в комнате.

Остап ждал у заднего крыльца управы. Я не спрашивала, откуда он узнал, когда приходить. Он не объяснял. Просто стоял, нахохлившись, с посохом и видом человека, который уже пожалел о своём обещании, но отступать считал ниже достоинства.

— Живая, — сказал он вместо приветствия.

— Разочарованы?

— Посмотрим к вечеру.

Нижний квартал встретил нас запахом дыма, горячего теста, мокрой шерсти и утренней суеты. Здесь Северин был другим: тесным, шумным, обшарпанным, но живым. Женщины выносили к лавкам корзины, мальчишки тащили поленья, из открытых дверей вырывался пар, где-то ругались из-за цены на муку. На меня смотрели сразу и открыто. Не как в центре, где взгляды прятали за мехами и вежливыми словами. Здесь не утруждали себя приличиями.

— Вон она, — шепнула одна женщина другой, не понижая голоса. — Воронова.

— Та самая?

— А кто ещё в трауре по чужим долгам ходит?

Остап шёл рядом и делал вид, что не слышит. Я тоже шла. Каждое слово цеплялось за подол, но назад не тянуло. После таблички на воротах шёпот казался мелким снегом: неприятно, но не смертельно.

Дом Ульяны Медовой стоял на углу, где сходились две узкие улицы. Низкий, тёплый на вид, с окнами, за которыми горел ровный жёлтый свет. Над дверью висела деревянная дощечка с вырезанными сотами и свечой. Изнутри пахло мёдом, пряниками и горячим воском. Запах был такой уютный, что я на мгновение почувствовала не голод, а тоску по месту, где человеку рады до того, как он успел что-то доказать.

Остап постучал. Один раз. Второй. Изнутри донёсся женский голос:

— Если за долгами, идите к тем, кто их придумал.

— Ульяна, это я.

— Тем более уходи, Остап. Ты мне уже приносил хорошие вести. На всю жизнь хватило.

Он поморщился.

— Со мной госпожа Воронова.

За дверью стало тихо. Потом щёлкнул засов, но дверь открылась не полностью, а на ширину ладони. В щели показалось лицо пожилой женщины с гладко убранными седыми волосами и тёмными, внимательными глазами. Маленькой она не была, несмотря на возраст: держалась прямо, подбородок высоко, руки в переднике крепкие, рабочие. Увидев меня, Ульяна не поклонилась.

— Нет, — сказала она.

— Я ещё ничего не попросила.

— А я уже ответила.

Дверь начала закрываться. Я успела поставить ладонь на косяк, не внутрь — просто на дерево рядом, чтобы не дать себе отступить.

— В старой книге сборов ваше имя вычеркнули, — сказала я.

Ульяна замерла. Дверь осталась приоткрытой.

— Моё имя вычеркнули не в книге, госпожа. Моё имя вычеркнули на площади, при людях, которые ели мой хлеб и грели руки у моих свечей.