Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 17 – Лилия Тимолаева

Я подошла ближе. Ратмир оказался рядом через мгновение, но читать мне не помешал.

«Откажись до первого звона — или потеряешь имя».

Глава 3. Первый торг без покупателей

Табличка висела на воротах так ровно, словно её прибивали не в спешке и не в страхе быть пойманными, а с полным правом распоряжаться моим будущим.

Я прочитала эти слова один раз, потом второй. Буквы не изменились, не растаяли от моего взгляда, не превратились в шутку или дурной сон. Чёрная краска ещё не успела промёрзнуть окончательно. На краю буквы “и” висела густая капля, медленно тяжелея от холода. Гвозди были новыми, светлыми, с острыми шляпками, и это почему-то пугало сильнее самой угрозы. Тот, кто пришёл к воротам, не подбирал старый ржавый хлам под ногами. Он принёс всё заранее.

Ратмир шагнул ближе и провёл пальцем по краю доски, не касаясь надписи.

— Недавно, — сказал он.

— Пока мы были в весовой?

— Или сразу после того, как вошли. Кучер мог не заметить.

Кучер, услышав это, втянул голову в плечи и испуганно посмотрел на нас, будто его уже собирались обвинять. Лошади рядом нервно перебирали копытами. Остап стоял сбоку, тяжёлый и мрачный, держал посох обеими руками, и на его лице читалось не удивление, а злость человека, которому подтвердили давнее подозрение.

— Не любят они ждать, — сказал он. — Значит, знак их напугал.

— Кто “они”? — спросила я.

Остап сплюнул в снег, но имени не назвал.

— Те, кому первый звон поперёк горла.

Ратмир посмотрел на дорогу, уходившую в темноту между складскими заборами. Я тоже повернулась. Ночь уже съела дальний конец улицы, но на снегу у ворот оставались следы. Две пары сапог. Одни широкие, уверенные, другие легче, с острым каблуком. Они подходили к створке сбоку, оттуда, где тень от ворот была гуще, и уходили обратно к дороге.

— Это можно использовать? — спросила я.

— Как доказательство угрозы? — Ратмир склонился к следам. — Можно. Но этого мало.

— Всего сегодня почему-то мало.

— Поэтому нужно выбирать, что делать первым.

Он выпрямился. В свете фонаря его лицо казалось ещё строже, но я уже понимала: строгость не всегда означает равнодушие. Иногда это просто способ не тратить силы на лишние движения.

— Я сниму табличку, — сказала я.

Остап хмыкнул.

— И правильно. Нечего ей висеть.

— Нет. Я не хочу прятать её. Я хочу сохранить.

Оба мужчины посмотрели на меня. Кучер у саней замер с рукой на ремне.

— Госпожа Воронова, — произнёс Ратмир, — если оставите табличку себе, завтра вам скажут, что вы сами её написали ради жалости.

— А если оставлю на воротах, завтра все прочитают и поймут, что меня можно пугать.

— Город и так это поймёт.

— Тогда пусть поймёт ещё одно: я не убежала.

Я подошла к створке и подняла руку к верхнему гвоздю. Дотянуться оказалось трудно, особенно в этой траурной накидке, тяжёлой от снега и чужих запахов. Остап молча подошёл, поддел гвоздь концом посоха и вытащил его одним рывком. Второй снял Ратмир. Табличка оказалась у меня в руках.

Дерево было холодным, но свежим. С обратной стороны — чистым. Ни знака, ни подписи, ни метки мастера. Я провела пальцами по гладкой поверхности и вдруг почувствовала, как усталость, которая ещё минуту назад тянула меня вниз, уступает место ясной злости. Не той, от которой кричат и бросаются словами, а той, что заставляет утром подняться раньше всех и начать считать доски, людей, монеты, угрозы.