Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 11 – Лилия Тимолаева

Ратмир вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

— По городским бумагам — сто восемьдесят семь серебряных гривен и четыре куны.

Я не знала местных цен, но по тому, как он произнёс сумму, поняла: это много.

— А по настоящим?

— Это и предстоит выяснить.

— Значит, вы тоже допускаете, что сумма неверная.

— Я допускаю, что любая сумма, которую слишком настойчиво дают вдове в первый день, заслуживает проверки.

В его словах была та сухая осторожность, которая уже начинала казаться мне странной формой поддержки. Он не утешал, не обещал, не говорил, что всё получится. Зато не врал. После зала Совета это выглядело почти щедростью.

Мы дошли до колодца. В описи он назывался старым, но на деле это оказался широкий каменный сруб под деревянной крышей. Цепь примерзла к вороту, ведро лежало рядом, расколотое по дну. Поверх льда на внутренней стенке кто-то процарапал ещё одну фразу:

“До первого звона не доживёт”.

— Что за первый звон? — спросила я.

Ратмир встал рядом, не касаясь колодца.

— Открытие зимнего торга. Раньше первый колокол звучал над ярмаркой, когда хозяйка или староста принимали первые три ряда мастеров. После этого начинался сезон.

— А сейчас?

— Сейчас колокол молчит.

Я посмотрела на каменный круг, который отсюда виднелся между лавками. После вспышки он снова стал обычным — тёмным пятном под снегом. Но обычным это место уже не казалось. Оно услышало мою подпись. Или имя. Или сам факт, что я не отказалась.

— Если колокол зазвонит, Совет не сможет сказать, что ярмарка мертва?

Ратмир повернул ко мне голову. На его лице появилось то выражение, с которым люди смотрят на опасную мысль, ещё не ставшую поступком.

— Осторожнее с такими выводами, госпожа Воронова.

— Значит, я права.

— Значит, вы нашли слово, из-за которого люди Златы начнут действовать быстрее.

Я невольно посмотрела на ворота. За ними уже сгущался зимний сумрак. Кучер по-прежнему сидел на козлах, но теперь рядом с ним стоял мужчина в старом тулупе. Я не видела, откуда он появился. Широкий, коренастый, с опущенной меховой шапкой и седой бородой, выбившейся поверх воротника. В руках он держал посох, больше похожий на обтёсанную оглоблю.

Ратмир тоже заметил его.

— Остап Лютый, — сказал он.

Бывший староста не стал заходить на площадь сразу. Он стоял у створки, разглядывал меня так, словно решал, стоит ли тратить слова. Потом всё же прошёл внутрь, тяжело ступая по снегу. На каменный круг он наступать не стал, обошёл стороной. Эту мелочь я отметила. Старые правила здесь не умерли, если даже злой староста выбирал, куда ставить сапог.

— Госпожа Воронова, — произнёс он без поклона. — Значит, правда. Взяли.

— Взяла.

— Зря.

Голос у него был низкий, хриплый от мороза или старой привычки говорить на ветру. Он не улыбался и не издевался. Просто ставил передо мной слово, как ставят тяжёлый мешок на прилавок.

— Почему?

Остап хмыкнул и обвёл рукой площадь.

— А вы глазами не видите?

— Вижу пустые ряды, поломанные навесы, исписанные двери и долги, которые мне принесли вместе с ключами. Но это следствие. Я спрашиваю о причине.

Он прищурился. Видимо, прежняя Соломея не задавала ему таких вопросов. Или задавала не так.

— Причина в том, что ярмарка не любит тех, кто приходит последним, — сказал Остап. — Когда мастеров гнали, вас здесь не было. Когда сбор подняли втрое, вас здесь не было. Когда лавки забирали у тех, кто держал их по двадцать лет, вас здесь не было. А теперь знак над воротами вспыхнул, и вы решили, что площадь вас примет?