Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 10 – Лилия Тимолаева

— Вы тоже сомневаетесь в документах? — спросила я.

— Я сомневаюсь в людях, которые требуют подпись до того, как человек прочёл бумагу.

— Для княжего пристава это опасная привычка.

— Зато полезная для законности.

Он достал из-за пояса небольшой железный крюк, поддел им защёлку на ставне и осторожно поднял перекошенную доску. Внутри лавки пахло пылью, промёрзшей тканью и мышиными следами. Я заглянула через плечо Ратмира. На полках стояли пустые корзины, у стены валялась сломанная счётная рамка, под прилавком виднелась связка шпагата. Ничего ценного. Ничего живого. Только заброшенность, которую создают не за один день.

— Можно войти?

— Доски проверьте носком сапога, прежде чем ставить вес.

Я вошла первой. Мне хотелось доказать ему, себе и этой пустой лавке, что хозяйка способна хотя бы переступить порог своего имущества без сопровождения за руку. Пол под сапогами жалобно скрипнул, но выдержал. На внутренней стороне двери обнаружился ещё один знак — выцарапанный ножом круг с тремя линиями. Такой же, как на вывеске, только поверх него кто-то грубо провёл крест.

— Это знак ярмарки? — спросила я.

Ратмир наклонился, осмотрел царапины.

— Да. А крестом отмечали лавки, лишённые места.

— Кем?

— Управляющим или старостой.

— Кто был старостой?

— Остап Лютый.

Имя отозвалось в памяти Соломеи смутным беспокойством. Широкие плечи. Седая борода. Мужчина у ворот, который однажды не пустил её на площадь. Чужой голос: “Поздно пришли, госпожа. Когда людей гнали, вас тут не было”.

Я вышла из лавки, сильнее кутаясь в накидку. Ветер гнал по ряду сухой снег, и тот шуршал по доскам, как просыпанная крупа. Вторая, третья, четвёртая лавки выглядели не лучше. Где-то были выбиты ставни, где-то сняты замки, где-то на прилавках остались следы ножей. Возле пятой лавки я нашла связку маленьких деревянных дощечек с вырезанными именами. Большинство лежали лицом вниз, а две были сломаны пополам.

Я подняла одну. “Мирон Ткач”. Другую: “Аглая Свечница”. Третью: “Савелий Резной двор”.

— Это места мастеров?

— Да. Такие дощечки вешали над лавками в первый день торга.

— Почему они валяются на земле?

Ратмир посмотрел дальше по ряду, где у одной из лавок висела новая табличка без имени. Просто номер и печать городской управы.

— Когда мастера уходили, их имена снимали.

— Или когда их выгоняли.

Он не возразил.

За первым рядом начиналась узкая проходная улица между лавками. Слева тянулись навесы с проваленными крышами, справа — закрытые складские двери. На одной створке кто-то прибил лист плотной бумаги. Ветер уже оборвал углы, но слова ещё читались:

“Долг Вороновых — позор ярмарки”.

Ниже другой рукой было добавлено:

“Пусть вдова платит”.

Я долго смотрела на эти строки. Внутри поднималось тошнотворное чувство, похожее на стыд, хотя я не совершала того, за что меня здесь осуждали. Но тело помнило годы чужих взглядов. Соломея проходила по этим улицам и слышала шёпот. Соломея опускала голову, потому что каждое слово попадало в уже готовую рану. Возможно, она и правда не понимала дел мужа. Возможно, её держали в стороне. Возможно, она сама пряталась, потому что боялась услышать правду. Но теперь её имя было моим, и платить по этим долгам тоже предстояло мне.

— Сколько именно я должна? — спросила я.