Книга Попаданка для конунга, страница 44 – Хелен Гуда

— Матушка, — начал я, скинув плащ на лавку, — я говорил с Эйриком.

Она не оторвалась от веретена, лишь кивнула, давая мне продолжать. И я выложил всё: свой гнев, свои обвинения, его ледяное отрицание и заявленное решение уехать.

Хельга выслушала, не перебивая. Ритмичное жужжание веретена было единственным звуком, пока я говорил. Когда я умолк, она отложила работу в сторону и подняла на меня глаза.

— Он клялся? — спросила она тихо.

— Клялся честью и мечом.

— И ты поверил?

— Нет, — признался я. — Но я не могу не поверить. Нет ни одной зацепки. Ни одной. Она растворилась, как дым. А он… он уезжает, прикрывшись оскорбленной честью.

Хельга задумалась, её взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены светлицы.

— Значит, он либо гениальный лжец, либо говорит правду, — наконец произнесла она. — И то и другое плохо. Если лжет — он опасный и умный враг, который уже сделал свой ход. Если говорит правду… то девушка исчезла сама. И причина этому не Эйрик.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то же самое тягостное предчувствие, что сковало и моё сердце.

— Так куда же она делась, матушка? — спросил я, и в голосе моем снова прозвучала беспомощность, которую я ненавидел.

— Не знаю, сын мой, — ответила Хельга, и её голос был печален. — Но теперь я боюсь не искры, о которой говорила. Я боюсь того, что эта искра уже превратилась в пламя… и это пламя поглотит тебя, сын мой.

— О чем ты говоришь, матушка? — я нахмурился.

— Я говорю о том, что ты чувствуешь к этой девушке. О том, по какой причине ты сейчас не провожаешь обиженного ярла, а думаешь о девушке, о которой ты знаешь только лишь имя.

— Но, матушка…

— Ответь, ты любишь ее? — вопрос родительницы застал меня врасплох. Я не знал, что сказать, но она, кажется, и не ждала ответа, зная его и без моих слов.

Мир вернулся не целиком, а обрывками, как возвращаются к берегу после того, как тебя протащили по дну. Сначала тело ощутило качку, тряску, ритмичную и проникающую в кости. Казалось, будто я лежу в люльке, которую кто-то неистово раскачивает на бушующих волнах. Потом запахи прорвались сквозь пелену беспамятства — едкий терпкий дух конского пота, немытого тела и… овса. Горьковатая овсяная пыль щекотала ноздри, смешиваясь со сладковатой затхлостью заплесневелой ткани. Сквозь толстый слой ваты, в которую было завернуто моё сознание, просачивались голоса.

— …посреди мешков. Никто не полезет досматривать телегу ярла с фуражом для коней… Будет спать до самой границы…

— А коли проснётся?

— Не проснётся. Зелье крепкое. А коли замычит… знаешь, что делать.

Голоса были мужские, низкие, бесцветные — привыкшие к повиновению и грязным делам. Я попыталась пошевелить тяжёлым ватным языком, издать хоть звук — стон, предупреждение, мольбу. Из горла вырвалось лишь хриплое бессмысленное бульканье, которое тут же раздавила в затылке острая ослепляющая боль. Не удар, а скорее короткое жестокое погружение в бездну. Тьма сомкнулась без снов и мыслей, оставив лишь пугающее небытие.

Я приходила в себя медленно, как будто всплывая со дна тёмного колодца. Тряска исчезла. Тело лежало неподвижно, но каждая мышца горела странной ломотой, будто после долгой болезни. Запахи сменились — теперь в воздухе висели густые, почти осязаемые ароматы: дым от смолистых сосновых поленьев, прелая земля под ногами и наваристая жирная похлёбка с диким луком и дичью. Этот запах был настолько сильным и реальным, что заставил меня открыть глаза.