Книга Попаданка для конунга, страница 47 – Хелен Гуда

А Эйрик… Эйрик вынужден был отступить, притвориться чистым. И теперь ждал, когда страсти улягутся. И я была здесь, в этой прокопченной лесной ловушке, проблемой, которую нужно было или забрать тихо, позже, или… ликвидировать, если что-то пойдет не так.

Страх внутри сжался, превратившись из панического ужаса в холодную тяжелую глыбу под ложечкой. Но вместе с ним окрепла и та самая воля. Значит, время у меня еще было. Я не была обречена в эту же секунду. А пока я жива и в сознании, есть шанс. Пусть крошечный, призрачный. Нужно было думать. Наблюдать. Искать слабое место.

Я кивнула, делая вид, что смирилась с этим объяснением, и снова откинулась на тюфяк, закрыв глаза. Но теперь я не просто терпела. Я ждала. И готовилась.

Сон, еда и вода делали свое дело. Постепенно, день за днем, а судя по смене серого света в окошке на густую ночную тьму, их прошло несколько, слабость отступала. Голова прояснялась, хотя тупая боль в затылке напоминала о себе при каждом резком движении. Я уже могла сидеть, опираясь на стену, и даже сделала несколько неуверенных шагов по избе, когда Рагнар ненадолго выходил наружу, а Бьёрн дремал, растянувшись у двери. Мое тело возвращалось ко мне, но вместе с ним, в тишине вынужденного бездействия, ко мне стали приходить и тени прошлого. Не память — сны. Яркие, обрывистые, как вспышки молнии в ночном небе.

Сначала я увидела девушку. Я знала, что ее зовут Алана. Не моим нынешним, смутным знанием-ощущением, а ясно и отчетливо, как знала, что огонь горяч, а вода мокра. Алана. Она была чуть младше меня, с длинными, заплетенными в толстую косу волосами цвета огня и веснушками на вздернутом носу. Она смеялась, помогая мне развешивать на солнце выстиранные рубахи во дворе большого крепкого дома. Дома с резными наличниками и дымом, идущим из трубы ровной струйкой. Я чувствовала к ней теплую сестринскую привязанность. Она была то ли женой, то ли возлюбленной того самого Торвальда. Я видела его часто: серьезного крепкого мужчину с умными добрыми глазами, который приносил то глиняный кувшин с медом, то связку свежей рыбы. Он разговаривал с моими… родителями? Да. С высокой строгой женщиной с волосами, убранными в тугой узел, — матерью. И с мужчиной, чье лицо было скрыто тенью от копоти очага, но в осанке которого читалась непререкаемая власть. Отец. Ярл. Я была дочерью ярла. Уважаемой. Любимой.

А потом приснился иной сон. Не мирный, а напряженный, натянутый, как тетива лука перед выстрелом.

Пиршественный зал. Не такой огромный и мрачный, как у Харальда, но просторный, уютный от тепла человеческих тел и горящих факелов. Дым от очага стелился под потолком из темных балок. На резном высоком сиденье восседал отец. Рядом с ним мать, прямая и невозмутимая. А напротив, на почетном месте для гостей, сидел он. Эйрик.

Он был моложе, чем сейчас, но в его холодных светлых глазах уже читалась та же самая хищная расчетливость. Он не пил безудержно, как другие, а лишь пригубливал мед из массивной роговой чаши, его взгляд скользил по залу, оценивая, взвешивая. И время от времени этот взгляд останавливался на мне. Я сидела чуть поодаль среди женщин и чувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками — не то от страха, не то от брезгливости.

Пир подходил к концу. Гости, разгоряченные медом, начали расходиться. И тогда отец кивнул Эйрику, приглашая его пройти в небольшую, отгороженную резной ширмой комнату — место для приватных переговоров. Я замерла, сердце забилось чаще. Мать тихо положила свою прохладную сухую руку мне на запястье, как бы говоря «стой, жди».