Книга Офицер Моего Сердца, страница 25 – Ольга Дашкова

— Подождем.

— Да.

Дождь по крыше барабанил громко, непрекращающийся живой звук. В машине сразу стало теснее, не физически, пространства было достаточно, просто мир снаружи исчез и остались только мы двое и этот звук над головой.

Я смотрела в белую стену воды за стеклом. Артем неожиданно заговорил первым, в лобовое стекло, не поворачиваясь:

— Я не должен был так говорить.

Я не ответила.

— Про жалость. Это было несправедливо.

— Да, — сказала. — Было.

Пауза. Дождь не останавливался.

— Ты не жалела меня, — сказал медленно, как будто произносит вслух то что долго формулировал про себя. — Я знал это тогда. И все равно сказал.

— Тогда зачем?

Долгое молчание. Потом:

— Потому что когда ты злишься и уходишь, мне понятно что делать. Понятно как себя вести, куда смотреть, — пауза, и в ней что-то тяжелое, живое. — А когда ты вот так стоишь рядом и смотришь, я не знаю что делать. Никогда не знал.

— Как — вот так? — спросила тихо.

Он повернулся. Я повернулась тоже.

Мы смотрели друг на друга слишком близко, в тесном пространстве машины, под дождем который не собирался заканчиваться. И я видела его лицо так как не видела никогда раньше, без дистанции, без взгляда намеренно в сторону. Просто его лицо. Усталое, резкое, живое, с морщинами вокруг глаз которые я успела выучить наизусть.

— Вот так, — сказал.

И я почувствовала как что-то во мне, то самое, что я двенадцать лет держала за закрытой дверью, аккуратно, без права на выход, просто перестало держаться. Не взорвалось, не рухнуло — просто отпустило. Как отпускает то, что слишком долго сжимали.

Его рука медленно поднялась, коснулась моей щеки.

Осторожные и холодные пальцы, так касаются что-то хрупкое, зная, что можно сломать. Он смотрел на меня и в его взгляде было все то, чего он не говорил двенадцать. Не словами, взглядом, и я читала это как читают что-то выученное наизусть, потому что я и правда знала это наизусть, я эту возможность придумывала столько раз что она стала почти воспоминанием.

Только сейчас — была настоящей.

Артем медленно, давая мне секунду, наклонился, я не отодвинулась. Не потому что не успела, потому что не хотела. Первый раз за двенадцать лет я ничего внутри себя не останавливала.

Его губы коснулись моих. Сначала тихо, почти вопросительно, как будто он все еще давал мне право передумать. Я не передумала.

И тогда — иначе. Глубже.

Его рука с моей щеки скользнула к затылку, пальцы в волосах, и я забыла на секунду про все: про дождь, про больницу куда мы едем, про Глеба который уехал вечером, про двенадцать лет и про правильные решения и про жизнь которую я строила рядом с трещиной и называла это взрослением.

Забыла про все.

Помнила только — его. Как он пахнет. Как осторожно, но не слабо держит, совсем не слабо. Как будто наконец разрешил себе то, что запрещал очень долго, и теперь это было в каждом прикосновении, вся длина этого запрета, все двенадцать лет.

Я думала, что вот так оно и бывает, не как в кино. Лучше. Потому что настоящее всегда лучше придуманного, даже когда страшно, даже когда слишком поздно, даже когда за окном белая стена воды и впереди — неизвестно что.

Артем отстранился первым.

Смотрел на меня, близко, не отводя взгляда. И в этом взгляде было что-то такое открытое, чего я никогда у него не видела, он всегда закрытый, всегда с этой дистанцией, всегда с взглядом чуть в сторону. А сейчас — нет. Просто смотрел. Прямо. На меня.