Книга Последний на курсе, страница 129 – Алекс Эвейкин

— Туго, — сказала она.

Я ослабил шнурок на полпальца.

— Так?

— Так не потеряется?

— Не должен.

— Ты всегда говоришь «не должен», когда сам не уверен.

Я застегнул крючок ещё раз, медленнее. Хотел сказать привычное «Мира, не начинай» — и удержался: вчера я уже отводил её от вопроса, и чем это кончилось, помнил во всём городе один я. Сегодня надо было хотя бы на мелочи отвечать прямо.

— Уверен, — сказал я. — Просто проверяю.

Она потрогала оберег снова, кивнула и побежала к каше, довольная тем, что поймала меня на неточности и заставила исправить. Я стоял с пустыми руками и почему-то чувствовал себя лучше, чем после ровного светоча у Делна.

В Веретене я сел на своё место в торце, у глухой стены, и слушал, как заходит зал. Мокрые подошвы скрипели по плитам. Кто-то уронил коробку мела, Ровен сразу засмеялся слишком громко, Ирис прошла к передним столам так, будто задних рядов не существовало. Всё было привычно до боли.

Вчера я бы выискивал, где вмешаться. Сегодня я выбирал, к кому вообще можно подойти так, чтобы моё знание никому не показалось проповедью. У последних на курсе, как у нищих, главное умение — держать протянутую руку при себе.

Делн объявил «Вереск — последним». Я кивнул, как кивал на это «последним» с пятнадцати лет.

Смотрел я сегодня в зал, а свой светоч держал краем глаза. У окна сидел Спел, у которого двоюродный служил в дозоре. Он держал учебный камень двумя руками, как горячую миску, и старательно делал вид, что Делна ему бояться нечего. Мы с ним когда-то купили напополам точильный брусок, и с тех пор он мне кивал. Полезная нитка, но сырая. Если потянуть сейчас — порвётся.

Через два места Орвен поправлял прямую стрижку в мутном стекле чернильницы. Про Орвена я тоже знал кое-что мимоходом, незаслуженно — и тут до меня дошло новое: знание само по себе ещё и долг; кое-что надо оставлять людям, это их собственное.

Сеть пока была пустая. Одна нитка — к Тойну. Вторая, возможно, к Гарвену-леснику. Остальных следовало проверять на вес, как проверяют мостовую доску, прежде чем поставить на неё ногу.

Камень у Ровена через стол треснул точно по той трещине. Зал ахнул. Делн поморщился. Ровен побагровел. Я смотрел в свой светоч и глаз не отвёл. Правда сегодня лежала у меня в кармане, и тратить её на то, чтобы Ровен на полчаса раньше перестал быть Ровеном, я не собирался.

Свой светоч я налил ровным негромким светом — двумя каплями вместо четырёх. Делн прошёл мимо и буркнул:

— Ровно.

Я уже знал, что он так скажет, и радости из этого выжимать не стал — просто отметил: колея пока та же.

Кетиль мимо пройти никак уже не мог: сегодня у него был выходной, у нижнего парапета он окажется послезавтра, если я снова доведу день до того места. Взглядом я его всё равно искал. У спасённых есть неудобная привычка: они никогда не стоят там, где тебе нужно увидеть их для собственного спокойствия.

Тойн меня встретил своим «опять последним». Я сел на табурет — на свой, в углу, у щербатого ящика с инструментом, который за эти два года стал мне родным.

«Течь» лежала на верхней полке, в промасленной тряпке, — целая, ни разу в этом круге не звякнувшая о мокрый камень, никем не подобранная на том мосту, где я в прошлой ветке валялся и смотрел на её тёмную ручку в двух ладонях от себя.