Книга Последний на курсе, страница 126 – Алекс Эвейкин

Тяга не ушла: держалась она уже не за инструмент — за след, который инструмент протащил через меня. Вот в чём была ловушка: не на дверь, не на кладку, не на живой поток Ворона. На привычку читающего доверять ответившей нити.

В шее дёрнулась знакомая тонкая боль.

Та самая, которую я помнил из палаты под колодцем, когда чужой голос подошёл слишком близко. Захват тянулся туда, где у меня было тоньше всего. Я вдавил лоб в камень и прошептал:

— Не туда.

Получилось беззвучно — губы шевельнулись, и только.

Я попробовал последний рабочий ход: отпустить всё сразу, провалить собственный поток вниз, как Тойн учил на осыпи. Иногда вещь, которую не держат, нельзя вырвать. На полсекунды тяга дрогнула. Я даже успел подумать: вот он, грязный вход.

Потом чужая работа перестроилась — не умно и не быстро, просто заранее, как замок, в котором предусмотрели вторую бородку ключа, — и меня потянуло ровнее.

В этом было самое страшное: ловушка не злилась, не радовалась и не торопилась. Она не знала меня, не хотела моей смерти и не собиралась доказывать превосходство. Она просто выполняла сделанную для неё работу. Если бы к ней пришёл другой тонкий мастер, она взяла бы его так же. Если бы пришёл Тойн, я вдруг понял, и сердце во мне на миг взбрыкнуло бы сильнее, она потянулась бы к нему.

Я представил старика на моём месте: линзы съехали, щёка в каменной крошке, рука ищет «Течь». И от этой картинки мне стало холоднее, чем от мокрого моста.

Хорошо, что я пошёл один, мелькнуло во мне, — даже сейчас я нашёл, чем оправдаться.

Камень под щекой стал очень большим. Я слышал в нём воду, шаги наверху, далёкий кашель дозорного — и собственные зубы. Левая рука онемела, потом вернулась иголками. Во рту появился медный вкус. Я провёл языком по дёснам и понял, что кровь моя.

Ворон не разбирал город — эта мысль пришла без грома. Просто всё, что я видел раньше, повернулось другой стороной. Он не только снимал пояса. Он оставлял места, куда стекут такие, как я: любопытные, тонкие, уверенные, что если видят шов, то владеют им. Не капкан с зубами — ведро под крышей, капля за каплей. Я был каплей.

По мосту кто-то шёл — ровно, без осторожности и без спешки. Так ходят люди, которых ждёт не человек — работа. Шаги остановились у моей головы.

Я не смог поднять глаз. Видел только сапог: тёмная кожа, сухая, хотя мост был мокрым; на носке серый след известки. Человек стоял рядом и не наклонялся.

Я попытался сказать «помогите» — не потому, что думал, будто он поможет: тело ещё не поняло, кто стоит рядом, и тянулось к любому человеку, как тонущий тянется даже к тому, кто его толкнул. Из горла вышел один сип, без согласных. Сапог не двинулся.

— Ты вчера выдал себя на полделения, — сказал Ворон.

Голос был тихий, занятый, скупой — словно на меня жалко было тратить целое дыхание. Беззлобный. От этого хотелось сильнее ударить его, если бы у меня было чем ударить.

— Сегодня — на остальное. Это профессиональная болезнь людей, которые думают, что у них есть время. У некоторых из вас в самом деле выходит. У тебя — нет. — И, помолчав: — Инструмент хороший. Жаль.

Сапог отступил, и Ворон пошёл к нижней арке. Я слышал, как он двинул засов у двери Кривого колодца аккуратно, без скрипа. Потом шаги ушли вниз. У него ещё оставалась работа на пятом слое. Я лежал сверху, использованный, пустой, и понял, что он не задержался не из жестокости. Просто я уже не был задачей.