Книга Последний на курсе, страница 174 – Алекс Эвейкин

Я строгал. Стружка сходила с граба тонкими светлыми витками и пахла горьковато и чисто. Граб — дерево упрямое, под нож идёт неохотно, зато выглаженное живёт дольше хозяина; на рукояти я выбрал его нарочно. Бронзу на оковку я опилил ещё у Тойна; теперь примерил кольцо на торец, отметил воском, где сядет, и отложил до клея. Под бусину высверлил гнездо снизу, у пятки, где ладонь не трёт, — медленно, на три оборота, проверяя пальцем после каждого. Бусина села на каплю воска плотно, щербинкой внутрь, синим наружу. Мира слезла с лавки, оглядела работу со всех сторон, подышала на бусину и отполировала её рукавом.

— Теперь правильно, — сказала она. — Теперь он с кем надо.

Свеча горела ровно. За стенкой Бричен в кои-то веки не скрипел — снег уложил даже его верёвки. Где-то под городом терпеливый человек снимал свой стежок за стежком, и в глубине, за всеми разломами, считало своё то, что считает. Два счёта. Один внёс меня в смету, другой ставил меня обратно на доску, и оба шли без моего согласия.

У второго счёта был свой счетовод — тот, чьё имя Ворон не отдал даже за межу, — и своя смета, в которой где-то стояла моя строка. «Расход», «инструмент», «заготовка» — я не знал, как она читается, и узнавать предстояло мне: вопрос «в чьей партии я хожу» лежал теперь на дне ящичка, под разметкой, самым тяжёлым значком. И ещё одно я старался не считать — детскую песенку у Кривого колодца, пережившую все стёртые хроники. Последняя строка в ней была не про того, кто снимает: кто замок повернёт назад — тому и ответ держать. Снимал он. Поворачивать назад собирался я. Чей ответ выйдет дороже, песенка не уточняла.

Я провёл большим пальцем по синей бусине. Воск ещё не схватился до конца; бусина чуть подалась и вернулась на место. Вот с этим я мог работать. С тем, что поддаётся на волос. С тем, что можно посадить плотнее.

Эта зима могла сгореть — я знал это лучше всех в городе. Один нож в тёмном переулке, одна ошибка у чужого шва — и год начнётся заново, и Кетиль забудет воробья, и Марга — новую печь, и даже договор у рыжего русла станет словами, которых никто не говорил. Из всех, кто живёт эту зиму, помнить её буду я один. Раньше такая мысль валила меня с ног, как запах гари с востока. Теперь она лежала на столе рядом с бронзовым кольцом и ножом. Не легче ножа, не тяжелее. Разметка останется при мне. Урок Кетиля останется. Цена шильца, вкус договора, вес бусины — останутся. Людей придётся возвращать заново. Я уже умел начинать работу, которую никто не увидит целиком, и делать её так, будто утром придёт самый придирчивый заказчик города.

— Криво ведёшь, — сказала Мира, не отрывая подбородка от кулаков. — Вон там, у конца.

— Вижу.

— Раз видишь, чего криво ведёшь?

— Потому что дерево само показывает, куда идти. — Я повёл лезвие по чужой кривизне, и стружка вышла целая, от края до края. — А я учусь не торопить.

Она кивнула с видом старшины, принявшего работу, и осталась сидеть — придерживать. Снег шёл за тёмным окном, первый из многих. Зима лежала впереди, длинная, моя, купленная по честной цене. Рукоять теплела под ладонью, забирая тепло и отдавая форму; к весне это будет инструмент, если я не сорву дерево спешкой.

Мира досидела до конца первой грани и уснула прямо на лавке, привалившись к стене, со свистулькой в кулаке. Я перенёс её за занавеску, не разбудив, — за столько кругов я выучился и этому, — вернулся к столу, поправил свечу и довёл грань.

Я вёл лезвие, дышал через раз и считал витки стружки — не дни до конца, не круги за спиной, не чужие стежки под городом. Просто витки: один, два, семь. На рукоять хватало. На зиму хватало.

Про остальное я в тот вечер считать не стал. Я положил первый ровный виток стружки в ящичек, рядом с волной и зимней чертой, и закрыл крышку до утра.

* * *

На этом первый том «Год до Вторжения» завершён. Спасибо вам — всем, кто читал, ждал главу, оставлял отклики и шёл с героем круг за кругом. Это много значит.

Завтра начинаю выкладывать второй том. Дальше — по главе ежедневно. До встречи в новой петле.