Книга Последний на курсе, страница 132 – Алекс Эвейкин

Она кивнула удовлетворённо, как кивает мастер на хорошо проговорённое условие, и пошла греть нам ужин.

Я смотрел в её спину — маленькую, прямую, в моих старых носках — и понимал, что сделал: впустил её в войну. Чуть-чуть, на один шаг. Она не знала ни Ворона, ни колодца, ни того, как звучит «у тебя — нет». Знала только, что брат может вечером сделать глупость, если его вовремя не схватить за рукав.

Этого уже хватало, чтобы однажды пришлось за неё платить. Но вчера я заплатил дороже — когда промолчал.

Мы поели крупы. Мирина крупа в этот раз вышла особенно хороша — она увлеклась и положила лишнее пёрышко лаврового листа, и весь дом пах лавром так, как у нас никогда ещё пах. Я смеялся, она смеялась, мы доели до донышка. Она ещё успела рассказать мне, что лавр кладут все великие повара, что Бриченова жена ей просто завидует и что завтра она положит два пёрышка. Потом я уложил её и подождал, пока дыхание за занавеской станет ровным.

В нижнем городе под холмом сейчас, я знал, к колодцу подходил спокойный человек. До пятого слоя ему оставалось ещё несколько ночей; сегодня у него была другая тонкая работа. Я знал, как он постоит у двери, как двинет засов, чтобы сторож на верхней площадке спал дальше. К Медному мосту он этой ночью даже не подойдёт — на мосту сегодня никто не лежит. «Течь» осталась у Тойна на верхней полке, и я впервые за день позволил себе этому порадоваться.

Увидеть Ворона из окна было нельзя, да я и не за этим стоял. Я стоял, чтобы знать, где он сейчас, и держать в голове разницу между знанием и правом лезть. Новая работа начиналась с удержанной руки.

Я долго слушал. Ночью у Кальдера тонкий слух. Под холмом шёл далёкий ход, похожий на большие старые часы в чужой пустой комнате: ровный, без пропуска, без торопливости. Это был он — снизу, через слои, по своему рисунку. Рядом с этим ходом я держал свой собственный маленький ответ: мы шли вразнобой, и сегодня меня это устраивало.

Знание работает там, где люди привычны. Дозорный уходит за вином. Собаки помнят запах. Ровен всё так же лопает камень. А там, где ждёт человек, умеющий читать читающего, знание становится дорожкой к его руке. Значит, путь туда, куда меня тянет знание, мне заказан — а если когда-нибудь идти, то вдвоём.

Один раз я всё-таки отошёл от окна к двери.

Выходить я вроде бы и не собирался — проверить засов, пройтись по комнате, перестать слышать этот мерный подземный ход всем телом. Рука сама легла на щеколду. Дерево под пальцами было тёплое, домашнее.

— Алекс? — сонно сказала Мира из-за занавески.

Я замер.

Она так и не проснулась до конца. Просто повернулась на другой бок и пробормотала:

— Договор.

Я убрал руку от двери.

Я подумал о Тойновом четвёртом подмастерье, который выжил. Простое слово у него оказалось крепче всех красивых ходов: «не пойду». Я попробовал примерить это слово на себя — оно не легло, слишком сухое, слишком окончательное. Тогда я положил рядом другое, своё, пока посильное: не один.

До рассвета я так и не лёг — сидел на полу у окна, в тёмной комнате, и держал эту запись в голове, как держат тонкую нить, чтобы не потерять конец: не один. Под полом у Бричена один раз стукнуло и затихло: кот ронял своё.

Мира один раз проснулась, дошла до ведра, сонно посмотрела на меня и ничего не спросила. Только ткнула пальцем в дверь, потом в себя, потом в меня: договор. После этого зевнула так широко, что чуть не ударилась лбом о косяк, и ушла обратно за занавеску. Через минуту снова спала.