Книга Последний на курсе, страница 127 – Алекс Эвейкин

Дверь под мостом закрылась не до конца. В щели остался тонкий свет, тёплый, человеческий, от фонаря внутри. Он дрожал на воде, ломался о пену и капустный лист. Я смотрел на этот свет боковым зрением и думал, что если бы мог крикнуть, в городе нашёлся бы кто-нибудь — дозорный, пьяный, прачка, кто угодно.

Но весь мой ум ушёл на то, чтобы не умереть, и не оставил сил на простой человеческий шум. Холод полез под куртку.

Я попытался повернуть голову к «Течи» — не вышло. Попытался вдохнуть глубже — воздух вошёл, но ничего не поднял. Боли почти не было: боль требует остатка сил, а у меня отняли даже это.

Где-то рядом снова звякнула бутылка — обычный ночной звук, глупый, домашний. Мир не умел отличать смерть от мусора на ветру, он звякал одинаково. Бутылка прокатилась ещё на пол-оборота и упёрлась в шов между плитами — даже ей было за что держаться.

Тогда я стал держать в голове Миру.

Не весь дом, не весь мир — только её: хохолок после сна, мука на пальцах, серьёзная складка между бровями, когда она делит лепёшку на завтра. Серебряный оберег на её шее. Тёмный речной камешек под подушкой. Луковица в плошке, которую она отложила мне, потому что сама делала вид, что лук не любит.

Я держал это вместо дыхания.

На миг получилось: Мира была у меня такая ясная, что я почти услышал, как она утром сердится на крупу, которая пригорела снизу и осталась сырой сверху. Почти увидел, как она найдёт на столе третий кусок лепёшки и сперва обрадуется, а потом поймёт, что меня нет. Мне захотелось не спасать мир, не обойти Ворона, не быть тонким и нужным. Захотелось только сесть за тот стол раньше неё и сказать: я здесь.

Тойн был прав. Мира была права. Я пошёл один и соврал там, где мне оставили дверь назад. Знание привело меня к нужному месту и уложило правильным боком — вот и вся его цена там, где тебя ждут.

Я вспомнил Тойнову ладонь на ободке светоча. Нижний ход, грязный, рабочий. Вспомнил, как старик сказал: красивое часто дороже нужного. Вспомнил Мирин голос: «обещаешь?» Никакого тайного знака там не было, никакой загадки: два человека сказали мне простое, и я нашёл для себя исключение.

Если меня смотает, я узнаю это в первую секунду утра.

Если нет, некому будет узнать.

В голове пошёл обратный счёт — не вдохи и не удары сердца: что-то глубже и старше моего тела.

Семь.

Шесть.

А потом меня смотало.

Я открыл глаза и сразу знал.

Бричен сучил верёвку. Молочник ещё молчал — у меня было полминуты до его «молоко-о-о», и я потратил их на то, чтобы прислушаться к себе. Скулы мелко, остаточно дрожали. На дне рта стоял медный привкус, которому неоткуда было взяться: дёсны целы, зубы постукивали еле-еле, по-замёрзшему. О каменном мосте и о том, чем там всё кончилось, тело уже ничего знать не желало. Я нашёл его целым — обыкновенным, восемнадцатилетним, ничего о Кривом колодце не помнящим.

А я помнил.

Я лежал и собирал в кучу то, что осталось в голове от ночи. Холодный камень. Звяк «Течи» о балюстраду. Сапог у моего лица. Голос — спокойный, скупой, словно на меня жалко было тратить целое дыхание: «У тебя — нет». И ещё: «Инструмент хороший. Жаль». Фраза, в отличие от сна, никуда не растекалась — стояла в груди плотно, тяжело, по-настоящему.

Молочник прокричал своё «молоко-о-о» под окнами. Я не вздрогнул — я уже знал весь утренний репертуар.