Книга Башмаки на флагах, страница 50 – Борис Конофальский

— Ах, как это вовремя, Бог и вправду ко мне внимателен, – говорил кавалер, чуть задумавшись.

Это было и вправду очень ему на руку. Что ни говори, а уходить на север воевать с мужиками, оставляя поместье на разорение горцам, очень не хотелось, а теперь руки у кавалера оказались развязаны. Пока кантон построит дороги, пока соберет деньги на новое войско, он, может, уже и вернуться успеет.

Кавалер взглянул на купца, а у того лицо все так же кисло было.

— Ну, друг мой, а ты-то что печален?

— Да печаль-то у меня одна, господин, – мямлил Гевельдас.

— Говори.

— Купцы, что ваши векселя и расписки принимали, спрашивают, когда вы платить думаете по ним?

— В каждой расписке моей написано, когда я буду платить, чего же еще спрашивать? К чему лишние вопросы?

— Так-то оно так, но слухи ходят, что купцам из Ребенрее и Малена вы уже векселя гасите. А купцам из Фринланда еще ни одного векселя не погасили.

Да, так оно и было. Волков действительно расплачивался по векселям в Малене. И действительно не погасил ни одной расписки во Фринланде. Мало того, он и не собирался гасить векселя для фринландских купцов. Пока, во всяком случае.

— Купцам скажи, что платить до мая не стану, пусть даже не скулят про то. А лучше передай им, что мой капитан Роха просит еще четыре бочки черного зернового пороха для учебных стрельб, пусть поставят. Опять же за вексель.

Купец Гевельдас скривился еще больше, сидел, вздыхал.

— Ты не вздыхай, чего ты-то вздыхаешь? Уж у тебя все будет хорошо.

— Так я же ручался за векселя те, купцы-то мне поверили.

— О себе больше думай, а не о купчишках иных. И думай о том, что к середине апреля мне потребуются двадцать бочек солонины, шестьдесят мешков гороха и сто восемьдесят меринов с хомутами и вожжами для обоза. И фураж для кавалерии, даже не знаю сколько. И взять все это я хочу за векселя, не иначе.

Купец опять вздыхал, и Волков, разозлившись на такую печаль, выгнал его прочь.

Вернулся Сыч со своим неизменным лысым дружком. В пять дней уложились, хоть денег, жулики, просили на неделю.

— Вы мне что, лошадей загнали? – удивлялся такой прыти кавалер.

— Нет, что вы, экселенц, вон в конюшне стоят, в лучшем виде, как мы и брали. Просто мы не так ездим, экселенц. Ни железяк с собой лишних не возим, ни таверн хороших не ищем. Где ночь застала, там и спим.

— Два раза у дороги ночевали, – вставил Еж.

— Вот кто тебя, дурака, за язык тянул. – Сыч схватил приятеля за ухо. – Уйди отсюда. Не слушайте, экселенц, он пьян вечно. Этак упадет с лошади, поваляется на земле и думает, что ночь прошла. Башка у него такая же пустая внутри, как и снаружи. Все деньги, что вы нам на дело дали, мы потратили.

Еж стоял невдалеке, чеша ухо, кривился на старшего товарища.

— Ладно о деньгах. Говори, отвез графине духи? – спросил кавалер.

— Отвез, экселенц, отвез. И Брунхильда очень им рада была. Сначала сказала: пузырек не тот, чего, мол, привез, дурень? А мне-то откуда знать, что за пузырек прежде был. Какой мне Агнес дала, такой и вез. Но потом Брунхильда принюхалась, засмеялась, говорит: оно. Обрадовалась.

— Обрадовалась? – переспросил кавалер. – Наверное, и денег тебе на радостях дала?

— Кто денег дал? Брунхильда денег дала? Чего угодно даст, но точно не денег, я ее еще по Рютте помню! – Сыч засмеялся. – Да она жаднее вас, экселенц.