Книга Отвернувшиеся девочки, страница 57 – Хэйли Чьюинс

Часть меня – выбитая петля, другая часть – открытое окно. Страх здесь – разумеется, он здесь, – но есть кое-что ещё. Осознание.

Блай увидел самое сокровенное, что во мне есть.

И это заставило его улыбнуться.

Молчание.

Золотые птицы летят к морю, и пещера расширяется, словно зевок.

— Спасибо, – говорит Блай. – Спасибо, спасибо. – У него такой вид, словно он увидел конец мира и последний путь оказался обсажен деревьями.

Пещера принимает нас в свои объятия. Мимм и Плутня устраиваются среди потрёпанных морем обломков скал, частичек перьев.

Никто прежде не благодарил меня за пение – ни одна живая душа.

— Дельферния, – говорит Блай. – Мне нужна твоя помощь.

Вспоминаю рёв, глаз, чудовище. Но сейчас не время бояться.

— А мне твоя, – говорю я, встречаясь с ним взглядом.

— Какая? – спрашивает Блай, наклоняя голову вбок, словно птица.

— Секрет за секрет, – шепчу я.

Он кивает, вставая. Отряхивает колени и ладони.

А затем шагает в пугающую темноту.

Следую за Блаем ещё глубже в тишину пещеры. Темнота окутывает нас, словно укрывающие крылья. Мимм и Плутня вьются у моих локтей.

— Те золотые птицы, – говорит Блай. – Я поймал одну, когда ты пела в обители…

— Я знала, что это был ты.

Он ударяет палочкой умолкамня, и наши взгляды встречаются.

— Кто же ещё, – говорит он.

Дыхание цепенеет у меня в горле.

— Я не собираюсь тебя выдавать. Никогда не собирался. Мне просто были нужны птицы.

— Были нужны?

— Это произошло случайно. Я почти потерял надежду, как вдруг… – Он проводит большим пальцем по внутренней стороне манжеты. – Я всегда любил сидеть на скалах и играть на каменной флейте. Скалах, которые соединяют Пагубагон с островом обители. Всегда любил играть морю. Никогда не верил, что её унесли волны…

— Поющую Морю.

Он кивает.

— В ту ночь я подошёл к обители ближе. Ближе, чем когда-либо. Пересёк мост из камней. Сыграл у стены. Видел птиц, твой глаз. И решил, что должен привести тебя в Скорбный.

— Хотя я не умею…

— Мне неважно, что ты не умеешь создавать мерцание.

— Правда неважно? Но… – Всю мою жизнь Девятая Матерь внушала мне, что я сломлена, потому что не умею создавать мерцание. Сломлена так, что не поддаюсь починке.

— Правда неважно, – говорит Блай.

— Зачем тебе птицы? – спрашиваю я. – Что ты с ними делаешь? – Мысленно представляю гигантский глаз, вырезанный в стене пещеры. По коже ползают лапки сверкачей.

Блай замолкает, словно собирает все нити истории в руках.

— Птицы, которых ты создаёшь, – говорит он, – не совсем птицы. Они сама суть того, чем является птица прежде, чем родиться во плоти. Та часть птицы, которая никогда не умирает, даже если её подстрелят или она погибнет от голода.

От его слов у меня отрастают перья. Чувствую, как их треплет ветер. Я умею создавать птичьи души. Моя собственная душа волнуется и блестит, как вода под луной. Мимм и Плутня утыкаются мне в шею клювами.

— Первая Матерь была скульптором, – говорит Блай. – Она была заперта в обители, окружённая умолкамнем, поэтому создала себе из него компанию. Птиц. Обителькрылов. Они были просто мёртвыми изваяниями, пока она не вдохнула в них души пением.

— Разве это не просто легенда? – говорю я.

— Это легенда, – говорит Блай. – Но некоторые легенды правдивы. – Мимм садится на его вытянутую руку и кричит, словно в знак одобрения. Плутня щиплет меня за ухо. – История гласит, – продолжает Блай, – если заточённая девочка поёт с заточёнными птицами – будь то птицы из перьев или из камня – и если она их любит, а птицы любят её в ответ, то своим пением она вдохнёт в них души. Души, способные выбраться из клеток, сквозь мельчайшие щели в камне так, чтобы частица её – и птиц – могла быть свободна.