Книга Отвернувшиеся девочки, страница 58 – Хэйли Чьюинс

Думаю про обителькрылов в обители, которые летали кругами, когда я им пела, а потом сворачивались калачиками в своих гнёздышках, вздыхая во сне.

— Первая Матерь напела души для первых каменных птиц, и те ожили, – говорит Блай. – С бьющимися сердцами, теплом под крыльями, яйцами, которые откладывают по весне, живущие и умирающие как любая другая птица. А она всё продолжала напевать им души, даже когда они были уже из перьев, а не из камня. Чтобы они всегда могли быть в какой-то мере свободны. Чтобы и она могла быть свободна.

Всё это время в обители я напевала души для заточённых птиц. А в Сокровенном напела души для Мимм и Плутни. Линна сказала, что они выглядели так, словно грезят налету, и так оно и было. Они грезили о полёте по открытому небу. Золотая птица, которую я увидела, когда пела Свеглия Эмм, видимо, тоже была душой.

Но…

— Здесь в пещере нет заточённых птиц, – говорю я, оглядываясь по сторонам. – Мимм и Плутня сами выбрали остаться со мной. Они могли улететь прочь, если бы захотели.

— Ты напевала души не для Мимм и Плутни, – говорит Блай.

Глаз в камне. Рёв.

Сглатываю.

— Ты напевала, – говорит Блай, – кое-чему, что я создал.

— Кое-чему…

— Кое-кому.

По коже пробегает холодок. Не знаю, хочу ли создать душу для чудовища.

Блай поворачивается, вокруг него проносятся тени.

— Идём, – шепчет он. Поначалу думаю, что он обращается ко мне, и следую за ним, вторя его шагам. Но затем он произносит: – Выходи, выходи, – и я понимаю, что он обращается к тому.

В стене пещеры мелькает глаз. Затем появляется коготь, огромное крыло, крючковатый острый клюв. Чудовище. Птицемонстр. Крылья зажаты, придавлены камнем. Он медленно вылезает из стены, издавая при этом стон. Он сделан из чёрной-пречёрной горной породы. Из умолкамня. Высеченный, с острыми краями, тяжёлый и прочный. Несокрушимый. Полный огня. Первая Матерь создала обителькрылов, а Блай создал это.

Но он не просто камень.

Он живой.

— Дельферния, – говорит Блай, – познакомься с Ульном.

— Ульн, – говорю я, подходя чуть ближе. – Какое странное имя.

— Так звали поэта.

— О. Пожалуй, мне следовало догадаться. – Тяну указательный палец, тут же отвожу его назад.

— Он тебя не обидит. Он едва может двигаться. Я уговорил нескольких золотых птиц – души – вселиться в него, но, по-моему, их ему мало. Он гораздо крупнее обителькрылов Первой Матери.

Смотрю на него, приподняв брови.

— Странная привычка для того, кто увлекается поэзией, – озвучивать очевидное. – Но моё сердце разрывается на части. Это пернатое создали в темноте, и оно ею кишит. Его глаза нужно наполнить светом. Мысленно представляю, как обителькрылы оживают между ладонями Первой Матери.

— А души, они?..

Блай читает мои мысли.

— Душа птицы никогда не умирает. Первая Матерь писала, что, когда не стало первого поколения обителькрылов, она увидела, как души покидают их тела и исчезают за каменными стенами обители. Тогда же она сочинила свой единственный стих.

— Камень обступает при свете дня, – цитирую я, – но с приходом сумерек я знаю, что лечу.

Блай грустно мне улыбается.

— Люблю это стихотворение.

— Но я не хочу, чтобы их обступал камень. – Глаза наполняются слезами. – Они будут заперты внутри его.

— Но он сможет летать, Дельферния. Перелетит море. Покинет Пагубагон. Навсегда.