Книга Отвернувшиеся девочки, страница 59 – Хэйли Чьюинс

— Покинет? – Смахиваю слёзы.

Блай берёт меня за руку.

— Дельферния, – говорит он, – мне нужно выбраться отсюда. Улететь на крыльях птицы, которую я создал. В Пагубагоне я помню лишь то, что не в силах изменить: моя мать мертва. А сестра мне не сестра, хоть мы и родные по крови. В Пагубагоне я словно в клетке.

— Понимаю, – говорю я. Я тоже жила в клетке.

— Так ты мне поможешь?

Смотрю в блестящий глаз Ульна. Из него скатывается крупная слеза. Тянусь, чтобы её смахнуть, и он утыкается в мою ладонь кончиком клюва. Ульн стонет, словно ему нехорошо.

— Я напою души для Ульна, – говорю я, не убирая ладони с клюва птицы. – Но только если ты поможешь мне спасти Линну.

— Ничего не выйдет, – говорю я.

Падаю на влажную землю внутри пещеры. Вокруг меня растут морецветы, лепестки как липкие от соли пальцы. Мимм и Плутня ёрзают у моих запястий, устраиваясь поудобнее. Я создала около трёхсот душ, а Блай перенёс их в огромную грудь Ульна, мало-помалу выманивая его из тени, но глаза существа всё такие же стеклянные. Его крылья не поднимает лёгкость полёта. И у меня пересохло в горле. Из костей будто вытянули все соки.

Блай расхаживает по освещённой фонарями пещере. Скоро мой голос станет сиплым и затихнет. Мне придётся помолчать, пока он не вернётся. Не смогу создавать золотых птиц. И мы не сможем спасти Линну. Она умрёт. Она умрёт.

— Что будем делать? – шепчу я.

С каждой секундой я теряю её. Теряю девочку, которая подарила мне надежду. Даже Мимм и Плутне, прильнувшим к моей шее, не отвлечь меня от невесёлых мыслей.

— Возможно, нам стоит передохнуть, – говорит Блай. Останавливаться больнее, чем продолжать. Но девочка может напеть не так много душ, прежде чем ей потребуется стакан воды. Блай переливает собранную дождевую воду в деревянную кружку. – Держи, – говорит он. – Это успокоит горло. – Мимм и Плутня следуют за нами к выходу из пещеры. Мы сидим, наблюдая, как море колышется под заходящим солнцем. Блай поворачивается на меня посмотреть. – Я тут думал, – говорит он.

Мой рот наполнен дождём. Сглатываю.

— О чём?

— Записи. – Он придвигается ближе. – Видишь ли, Первой Матери удалось напеть души для первых обителькрылов, потому что она их любила. И ты любишь Ульна, это заметно – думаю, ты любишь всех птиц, – но я не уверен, что этого достаточно.

У меня не получалось создавать мерцание в обители, а теперь не получается создавать души для Ульна. Девятая Матерь была права. Я жалкая, сломленная в костях девочка. Ставлю кружку. Зарываюсь лицом в ладони.

— Дельферния, ты тут ни при чём – всё дело в предназначении. Первая Матерь создала обителькрылов, чтобы они составили ей компанию. Их предназначением было любить её, как она любила их. Ведь она была одинока. Но предназначение Ульна – не любовь. А побег. Протест. Борьба.

— Борьба, – неуверенно повторяю я.

— Как думаешь – не знаю, сработает ли это, – но как думаешь, ты могла бы придать голосу когтистости?

— Когтистости.

— Ну, знаешь, сделать его жёстче. Чтобы он звучал так, словно у него есть зубы.

Кашляю и смеюсь одновременно.

— Говоришь стихами, Блай?

— Я серьёзен как море.

Непохоже, что он серьёзен как море. Больше похоже на человека, барахтающегося в море и утверждающего, что так утоляет жажду. Но другого плана у меня нет.