Книга Мимо открытых окон, страница 68 – Брин Гринвуд

Мне показалось, что Исабель вот-вот снова заплачет, но она, похоже, взяла себя в руки.

— Ты не захочешь этого слышать, но той малышке и правда лучше было умереть. Ее отца убили, а без него ее не могли использовать как рычаг давления. Единственная ее ценность теперь состояла бы в том, чтобы продать какому-нибудь извращенцу. Можешь ненавидеть меня сколько угодно, но я оказала ей услугу. – Даже теперь Исабель не могла заставить себя называть заложницу по имени. – И умей ты держать свое дерьмо при себе, она бы не умерла у нас на глазах. Ей бы просто вкололи большую дозу и убили тихо, как топят котят в мешке. Иногда только на это и остается надеяться: не видеть самого страшного.

Из-за сравнения Мину с мешком никому не нужных котят слезы навернулись мне на глаза, и я ожидала, что Исабель рявкнет, чтобы я заткнулась или «выключила водокачку», как она обычно выражалась. Но она позволила мне поплакать. Потом взяла меня за запястье и положила мою руку себе на колено ладонью вниз. Я еще никогда не прикасалась к Исабель, и мне стало неловко.

— Чтобы ты не забывала, – сказала она. – Каждый раз, когда увидишь это, помни: попытаешься выкинуть нечто подобное еще раз – я не стану посылать за тобой Эйдена и ты сюда не вернешься. Тебя убьют. Если повезет, быстро, если нет, медленно. Без обид, но ты не настолько смазлива, чтобы работать во дворце.

Она сделала последнюю долгую затяжку и прижала горящий кончик сигареты к тыльной стороне моей ладони. Запах паленой кожи был даже хуже боли.

— Вставай и садись за стол, – сказала Исабель в интерком на следующее утро. Точно так же, как в первый день. Голос у нее снова стал нормальным: ровным и недовольным, а не хриплым и надломленным.

Я застонала. Все болело. Болела каждая клеточка тела. Накануне ночью я худо-бедно натянула халат, прежде чем заснуть лицом вниз.

Через несколько минут мне удалось сползти с кровати и встать на колени на полу, как делал Эйден во время наших встреч. Потом дверь открылась.

— Раз ты не сидишь за столом, есть не будешь, – заявила Исабель. Доверие, которого я удостоилась вчера вечером, улетучилось. Если я не встану, она уйдет и унесет завтрак с собой.

Я с трудом заставила себя подняться на дрожащие ноги. До стола я добиралась еле-еле, шаркая и спотыкаясь, но, едва коснувшись задом стула, сразу же подскочила от боли. Так и стояла, уставившись на тележку с накрытым подносом. Голод мучил немилосердно.

— Сядь, – приказала Исабель.

— Не могу.

Она развернула тележку в сторону двери. Я села, хотя изо рта вырвалось жалобное поскуливание. Никак не удавалось унять дрожь в ногах. Пока тюремщица ставила передо мной поднос с завтраком, я изо всех сил цеплялась за край стола.

Как только Исабель заперла за собой дверь, я вскочила. Меня все еще трясло, но боль отступила. На завтрак были ветчина и яйца, рассыпчатый шоколадный круассан, фруктовый салат и гранола с йогуртом. Видимо, такая форма извинения.

Я съела всё до крошки, хотя меня подташнивало. Потом поплелась в ванную налить воды в стакан. Зеркало над раковиной отразило налитые кровью глаза и фиолетовые рубцы, оставленные на щеке и шее хлыстом. Ожог на кисти руки не кровоточил, но из него сочилась прозрачная вязкая сукровица.

Чтобы принять душ, пришлось собрать все оставшиеся силы. Руки были слишком слабы, а струи воды, стекающие по спине, причиняли нестерпимую боль, и я не смогла вымыть голову. Так и вернулась в кровать с грязью и сосновыми иглами в волосах.