Книга Аромат апельсинов, страница 11 – Кэти Джордж

Но в тот раз какой-то мужчина, шедший нам навстречу, выставил ногу, и я полетела кубарем. Мужчина остановился, впился мне в руку железной хваткой, заставил подняться и потащил в сторону. Я попыталась было отыскать хлеб, который обронила при падении, – он стал бы для меня первой пищей со вчерашнего утра, но его нигде не было.

— Он у меня, – прошипел мужчина мне на ухо.

Я подняла глаза и увидела перед собой старого козла с длинным носом, морщинистыми губами и тусклыми рыжими волосами.

— Ты получишь его, когда придет время. А пока идем со мной, дорогой мой, будь умницей, – сказал он. – Или тебе же будет хуже. Придется сказать мистеру Смиту, что ты его обокрал, – он кивнул в сторону пожилого джентльмена, идущего дальше как ни в чем не бывало.

Фейгин рассказал мне потом, что несколько недель наблюдал за мной, разглядел во мне талант и решил, что «мы могли бы помочь друг другу», как он выразился. Я была такая грязная, обросшая и оборванная, что старый козел решил, будто я мальчишка, и только когда мы оказались в его жилище и он начал вытирать мне лицо тряпкой, он понял, что я девочка. Я оставалась мальчишкой еще несколько лет – так было проще. Пока не стало слишком заметно, что я не мальчик, и пока определенная порода джентльменов не начала расспрашивать меня о других вещах, о которых я до этого не задумывалась. Кажется, платья я начала носить лет в двенадцать, и это открыло для меня совершенно новый способ заработка. Поначалу мне это дело не нравилось, но нищему выбирать не приходится.

Что еще я помню? Посмотрим…

Это трудно выразить словами. Больше напоминает видение, чем воспоминание. Попробую описать… Я иду по улице, держа за руку женщину. Думаю, это моя мать. На улице толпы народу, кричат цветочницы и лоточники, стучат лошадиные копыта, гремят тележки и пролетки, шум и крик, звон и толкотня, воздух наполнен дымом из высоких труб, земля под ногами скользит. Женщина рядом со мной почти все время молчит, так что или она не моя мать, либо она так сосредоточена на том, что необходимо сделать, так переполнена скорбью, что не может говорить. Предпочитаю думать, что дело в последнем. Но может быть, я и обманываю себя. Может, я была обузой. Может, я ей больше не была нужна. Может, она вообще не любила меня?..

И вот я иду по улице, держа мать за руку.

И кто-то оказывается между нами, и я выпускаю ее ладонь.

В недоумении поднимаю голову – я ведь совсем маленькая. Но ее нет. Я нигде не могу ее найти. Пропала. Мимо меня спешат люди, шелестят юбки, мелькают брюки, стучат трости. Вокруг незнакомые лица, скользящие по мне равнодушным взглядом.

Я выпустила ее ладонь.

Или она сделала это намеренно?

Она бросила меня?

И вот оно: воспоминание начинает тускнеть. Длинный серый проход, нависающие надо мной стены. Серый деревянный стол с ветхими деревянными стульями, а за ним – открытый камин в черной, задымленной и грязной комнате. Я стою перед огнем, мешая что-то в котелке, и прижимаю к бедру кого-то маленького. Я и сама ребенок, но держу у бедра другого ребенка, еще меньше меня, и утешаю его. Или ее.

У меня наверняка был брат, или сестра, или братья и сестры вместе.

От этого воспоминание о том, как мать оставила меня, становится еще более невыносимым.

Я была полезной. Наверняка я была доброй. Наверняка хорошо относилась к брату…