Книга Пока не высохнет земля, страница 41 – Фернандо Х. Муньес

Ирия повернулась, пряча чувства, взяла его под локоть и постаралась осушить слезы.

— Глаза заслезились от ветра, но все уже в порядке, – ответила она, шагнув в сторону сада. – Давайте немного пройдемся. Вы были правы, сегодня чудесная ночь.

Они отправились на прогулку под пристальным взглядом Андре, который с такого расстояния казался ходячим мертвецом, раздавленным чувством утраты, сравнимым по силе только с его привязанностью к ней. Ирия не могла больше смотреть, как разрывается его сердце. Иначе она пропадет, бросится к нему, чтобы утешить, приласкать, спасти от тоски по себе самой. Но усилием воли она подавила все свои воспоминания и продолжила путь вглубь Диких садов. «Не оборачивайся, не смотри, увидишь только горечь и боль, – сказала она себе. – Ты не можешь облегчить его страдания, потому что ты им причина». Так, под руку с другим мужчиной, Ирия шла прочь, твердя про себя, что зеленые поля, где они когда-то резвились, давно высохли, что гнездо на утесе, о который бились бушующие волны, наверняка давно опустело, а вся ее привязанность должна остаться глубоко на дне, тайной, погребенной под грузом ответственности.

Как только Матильда закончила исполнять один из ноктюрнов Шопена, раздались бурные рукоплескания. Ее игра захватила всех в маленькой музыкальной гостиной и даже привлекла гостей из соседнего зала; на какое-то время гул, смех и восклицания стихли. Еще не отзвенел последний аккорд, как слушатели бросились аплодировать и просить Матильду сыграть еще, но ей все это было неважно. Не имело для нее значения даже одобрение матери, которая первой принялась хлопать в ладоши: гордость орхидеей расцветала у нее в груди. Матильда ждала лишь вердикта своего учителя, дона Рамиро Салобреньи, человека тридцати двух лет от роду, безвкусно одетого, в помятом сюртуке, непричесанного и сейчас смотревшего на нее с другого конца комнаты. Он кивнул и беззвучно похлопал в ладоши, давая понять, что она оправдала его ожидания, и у нее внутри будто вспыхнуло солнце. Дон Рамиро был не только прославленным учителем игры на фортепиано в Оренсе, но и ее путеводной звездой. Между ними протянулась связь, рожденная музыкой. Он был таким просвещенным! Таким образованным! Он играл на скрипке, альте и кларнете, но лучше всего – на фортепиано. Не оборви его карьеру пианиста несчастный случай – в Мадриде его сбил конный экипаж, – он бы сейчас уже устроился в Мадридскую королевскую консерваторию при помощи своего приятеля, Мануэля Мендисабаля. Несмотря на травму, он сейчас мог бы преподавать в столице, однако предпочел остаться с ней, чтобы «отточить ее манеру игры до идеала». По просьбам публики Матильда начала исполнять Шуберта со всем доступным ей мастерством. Она хотела, чтобы дон Рамиро гордился ее талантами. Когда она закончила, снова грянули аплодисменты, и она вежливо удалилась туда, где с бокалом анисового ликера ее ждал наставник. Бедняга явно чувствовал себя не в своей тарелке. Темно-коричневый костюм, старомодный жилет, дешевая трость не гармонировали друг с другом и совершенно не смотрелись в высшем обществе Галисии, но он ей так нравился…

— Блестяще, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, – как я всегда говорю вам, музыку надо пропускать через себя: играют многие, но лишь прочувствовав ее, мы придаем ей что-то свое, и вам только что это удалось.