Книга Пока не высохнет земля, страница 172 – Фернандо Х. Муньес

Дверь открылась, и в комнату медленно вошел дон Рамиро, как обычно, рассеянный и бесхитростный. Как и всегда, он казался немного помятым: слабо завязанный шейный платок, низко провисшая цепочка часов, поношенный темно-коричневый сюртук. Его внешний вид составлял резкий контраст с образом Матильды: узорчатое платье из зеленого шелка с воланами по краю подола, короткий жакет с длинными рукавами, довольно пышными у плеч и сужающимися ниже. Вместе они смотрелись трогательно и нелепо; общество никогда бы не приняло такую пару. Он нервно улыбнулся ей и тут же сел рядом. Как и в каждую их встречу, он достал печенье, уже зачерствевшее и немного отсыревшее – единственное, чем он мог ее угостить.

— Донья Матильда, – выговорил он с некоторым трудом. – Мы с вами столько раз уже виделись, и я все думаю, что наше положение весьма… необычно.

— Все так, дон Рамиро.

— Очевидно, мы… – Он вдруг вспотел. – То есть я хочу сказать, что мне кажется, что мы…

— Любим друг друга, дон Рамиро, мы с вами давно уже любим друг друга.

На лице учителя музыки отразилась целая гамма чувств, после чего оно приняло смиренное выражение – он слишком упорно и слишком старательно сдерживал свою страсть, захватившую его душу и отразившуюся в блеске глаз. Матильде это было понятно, ведь с ней творилось то же самое: музыка, которой они дышали, сроднила их, переплетая их души, как ветви одного дерева.

— Я люблю вас больше всего на свете, сеньорита Кастронавеа, – заявил он, опустив голову и не замечая, что обращается к ней, как до ее замужества. – Какую глупость я совершил, когда уехал из Галисии, не стал бороться за вас и…

Матильда сделала шаг вперед и накрыла его руку своей. Она взглянула на него с бесконечной нежностью, как обычно смотрят на детей.

— Не вините себя, – сказала она. – Отец с дедом были твердо намерены выдать меня за дона Хайме, и вы никак не могли повлиять на их решение.

Лицо дона Рамиро исказилось от боли, будто он боролся с глубоким переживанием, лишавшим его всяких сил. Он приблизился к ней с улыбкой, одновременно вежливой и печальной. Она поддалась оглушительной силе своих чувств и нежно – любя – коснулась его щеки, и он уткнулся в ее ладонь, будто хотел сохранить этот осенний день в сокровищнице своих самых драгоценных воспоминаний. Наконец он поцеловал ее запястье, а Матильда прикрыла глаза, и с ее ресниц сорвалась слезинка, звеневшая витавшей между ними музыкой. «Господи, освободи меня от этой сокрушительной тоски», – подумала она и, не вынеся давления в груди, подалась вперед, пока дон Рамиро не прижался губами к ее губам: дрожа, неуверенно, невинно и смущенно, как и все, что он делал.

Матильда сомкнула веки, столкнувшись с неведомой прежде нежностью: шелковистые губы касались ее со сдержанным желанием, с самыми благородными намерениями, если только такое возможно в адюльтере. Она поднялась на ноги, он последовал за ней, будто не мог оторваться от нее, но затем сделал шаг назад.

— Боюсь, сегодня случилось то, что я не… – начал он, но она прервала его, прижав кончики пальцев к его губам.

— Дон Рамиро, вы хороший человек, и я не могу допустить вашего унижения.

— Мне это неважно. Я не сплю, я не живу, когда вы не со мной.

— Но если мы не очнемся ото сна, то я навлеку бесчестье на себя и свою семью. Я стану прелюбодейкой, и… и с нас достаточно скандалов. – Дон Рамиро потупился, сраженный светским лицемерием, заключающим людские сердца в невидимые оковы благопристойности. – Одному Богу известно, сколько ночей я провела в молитвах, чтобы все сложилось иначе, чтобы что-то можно было исправить, но мы оба понимаем, что это недостижимая мечта. Я должна идти.