Книга Добрая мачеха, страница 73 – Даниэль Брэйн

— Сварю, матушка, – отозвалась она и ушла, а я озадаченно почесала щеку. Ладно, идет как идет, не дурит, и на том спасибо.

И не думать, что это ее мнимое послушание и есть выверенная дурь, которая мне и всем остальным выйдет боком.

С Федором решали скорбные наши дела. Что еще нужно, как дальше жить, какие работы вести. Я напирала на выгребную яму, Федор гундел, что не время ямы копать, я возражения отметала. Уже перед самым его отъездом я вспомнила.

— Родион Огулов работать просится, батюшка Федор Кузьмич, – понизив голос, сообщила я. – Сомнения на его счет берут.

Уже пока я говорила, поняла, что зря дала Родиону согласие.

— Гунявый он, Родька, – брезгливо поморщился Федор и даже руки вытер о штаны, будто я ему сунула Родиона пощупать. – Какой из него работник? Курс бросил, шлялся без дела, тут ткнется, там ткнется, все, что можно было, прошляпил.

Я своему слову хозяйка: как дала, так и назад заберу.

— Я его к станции отправлю, пусть ходит и людей зазывает, – вздохнула я, грустно накручивая локон на палец. Федор хлопал глазами и тянул себя за бороду – то ли непроизвольно зеркалил мой жест, то ли старался меня бабой-дурой сгоряча не назвать. – Опять же, мастеровым помочь, повесить что, дорожки расчистить, на это-то у него ума хватит?

— А платить ему сколько думаешь?

Резонный и очень правильный вопрос.

— За работу стол получит, а за каждого постояльца пять мелочью. Брать за место буду по двадцати.

— Эк у тебя барыш жирный будет, матушка!

— А то, батюшка, дело человеколюбивое! – вернула я Федору его же аргумент. – К лету увидишь, какой барыш.

Но Федор сроками не вдохновился, рассчитался за сделанное с мастеровыми и уехал. Из кухни сочно пахло курицей, скоро вышла и Акулина, поставила горшок, оглядела комнату.

— А Федор Кузьмич где?

— Тебе он зачем? – буркнула я. Я занималась самой ненавистной работой – писала для Родиона скрипт, чтобы он заучил его, пока будет ехать до тракта, и от заученного не отступал.

Акулина задрала нос и демонстративно фыркнула, я, сказав, что супа она уже напробовалась, отправила ее ходить за скотиной. Она опять не пререкалась, я начала подумывать, какую задачку ей, как тому Федоту, подкинуть, чтобы с нее слетела маска подозрительной покорности. Как хозяйку дома, шелковая Акулина меня устраивала полностью, с другой стороны, притворно кроткая Акулина наверняка замыслила пакость.

Я долго и безуспешно пыталась покормить Мелитину – с криками, с оскорблениями, с пинками, но я была даже рада. Раз старуха по привычке блажит, значит, не собирается помирать, но она и есть, старая клюшка, не собиралась, чуть не укусила меня за палец, выбила ложку из рук, и следующим стал бы горшок, если бы не зашла Серафима.

— Что, бабушка? – спросила она таким серебряным голоском, что даже у больной старухи со скверным характером не хватило духу окрыситься. – Покушай, покушай, дайте, матушка, пустите меня. Смотри, бабушка, курочка…

Лихорадило старуху, без всяких сомнений, непритворно, но куриную ножку она обсосала за пару секунд, оставив у Серафимы в руке одну косточку. Куриная кожура свисала у Мелитины изо рта, и с горящими от температуры глазами она походила на голодного зомби.

В чем ей, конечно, не откажешь, так это в умении есть мозги.

Спускались тусклые, туманные сумерки, я, скрепя сердце, зажгла свечу, подивилась, как мастерски Серафима справляется с ролью сиделки, проведала скотину в сарае, вернулась в дом, велела Акулине завтра опять запрягать.