Книга Добрая мачеха, страница 26 – Даниэль Брэйн

— Батюшка!.. Ба-тюш-ка-а!..

Безумно заголосила Серафима, старуха и Акулина, стараясь ее унять, орали едва ли не громче. Я наклонилась над телом, отбросив чувства уже лишние – ненависть и лютую злость, оставив даже брезгливость. Вслушиваясь в крики, чтобы не пропустить момент, когда кто-то начнет спускаться по лестнице, я рассматривала темную алую полосу, и что-то в ней мне казалось странным. Не лента, не пояс, не галстук, но и не руки оставили след, четкий, ровный, прервавшийся на поросшем редкими темными волосами кадыке. Словно шею Антипа зажал кто-то в тиски – иного сравнения мне в голову не приходило.

— Матушка!

Испуганный голос Дарьюшки прозвучал как гром среди ясного неба, и, проклиная про себя старуху, Акулину и все еще продолжавшую орать дурниной Серафиму я вылетела из столовой, больно ударившись обо что-то бедром, и успела перехватить малышку прежде, чем она вбежала в столовую.

— Матушка, матушка, бабушка умом выжила! Ей батюшка мертвый…

Она осеклась, перестав вырываться, и я разжала руки, выпустила ее и начала отчаянно тереть место ушиба. На мне и без того живого места нет.

— …чудится… – договорила Дарьюшка, глядя в пол.

Какое-то время она так стояла, вцепившись в мою юбку, потом подняла ко мне сосредоточенное, нахмуренное личико.

— Батюшка умер?

Да, малышка, мечты иногда сбываются, или кто-то помогает им сбыться, только не плачь. Я кивнула, не зная, какая реакция девочки последует и как с ней справляться, но Дарьюшка приняла эту новость равнодушно и обернулась к входной двери.

По лестнице кто-то несся, и для старухи шаги были невозможно легкими и быстрыми. В зале появилась растрепанная, неодетая и очень раздраженная Акулина, и я легонько подтолкнула Дарьюшку к ней.

— Следи, чтобы она в столовую не ходила, – строго приказала я Акулине и разобрала наконец, что малышка на дверь смотрела не просто так. Кто-то робко скребся на пороге и оттаптывался, и этот ранний гость был уместен как никогда. – Марш наверх, обе!

— Серафима в припадке, матушка, а бабушка велела мне к тракту бежать, – выдавила бледная Акулина, прижимая к себе сестру и кривя хорошенькое сонное личико. Ночью я ей напеняла, что отца раньше времени назвала мертвым, она мысленно поблагодарила меня и, едва я сомкнула веки, встала и основательно, без спешки довершила начатое.

— Так беги! Не раздетая же! Лошадь возьми с телегой.

Ни единого возражения, что с упряжкой она не справится. Застенчивый стук заглушали рыдания Серафимы, и пока я шла к двери, успела подумать, что я ни черта не знаю о настоящем отношении девочек и старухи к Антипу, не знаю даже, как принимала мужа Марьяна, и может быть то, что я полагаю очевидным, таковым не является вообще.

На пороге переминался с ноги на ногу один из вчерашних купцов. Паренек, который, насколько мне помнилось, молчал как рыба, и он же уехал вчера до того, как я спустилась в зал и безрезультатно кинулась Фоке и Федору в ноги.

Сукины дети они со своими устоями, скрипнула я зубами, с ненавистью оглядывая визитера. То, что я посчитала стуком и топотом, оказалось сдерживаемым кашлем, и что было естественно, меня сдуло в другой конец комнаты, едва до меня дошло, что ни жаропонижающих, ни противовирусных, ни антибиотиков мне за все золото мира не раздобудут.