Книга Добрая мачеха, страница 28 – Даниэль Брэйн

— Умер Антип Силыч, – наконец изрекла я. – Теперь я тут хозяйка.

Старуха захихикала. Ничего, старая плесень, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Акулина спустится, в сарай тебя отведет. Запряжешь лошадь и на тракт съездишь, – продолжала я. Все равно не миновать приезда властей, так лучше все делать, как должно, как принято. – Пусть доктора пришлют… и кого еще потребно будет.

— От чего же… – выдохнул Родион, глядя перед собой как в стену, и я хоть и держала дистанцию метра два, видела, как пылают от жара, а может быть, от стыда и досады на самого себя его щеки. – Вчера жив-здоров был Антип Силыч, батюшка…

Непростительная оплошность. Деньги он в жизни бы не отдал, знай он, что кредитор почил в бозе. Я готова поставить… впрочем, нет, осекла себя я, никаких опрометчивых ставок даже в мыслях, люди, от них что угодно можно ждать, ведь занимал этот молокосос у Антипа, на что занимал? У Антипа когда-то деньги водились?..

— Пьянство, батюшка, лихо! – каркнула старуха, как крылом прикрывая своей позорной рубахой ассигнации. – Вот ты и не пей. Акулька! А, неделовка, прохладница, очи-то продрала! Чаю купцу Огулову подай, гляди, весь с морозу колотится, да после в сарай веди, лошадь там запрягите. Чего, чего на меня уставилась, шалопутня? Матушка так велела, матушка теперь голова! Да смотри, сама поезжай с ним, а то ни дохтыря, ни лошади боле и не увидим…

Кто из них прикончил Антипа? Я смотрела то на старуху, то на Акулину, и на одна, ни другая не думали себя выдавать ни жестом, ни словом, ни делом. Век хруста булок и балов, а женщины – кремень, и битые, и не битые.

Родион оскорбление проглотил, только сжался еще сильнее. Ему было паршиво, и я где-то усовестилась – того гляди, мальчишка сам помрет, а я его эксплуатирую. Но: меня хоть одна тварь пожалела? Меня хоть кто-нибудь пощадил?

Акулина ушла хлопотать в дальнюю комнату, возможно, на кухню, я села за стол напротив старухи, Родион подвинул стул и тоже сел, не раздеваясь, и кутался он в драное пальто и шарф, поеденный молью. На что бы он деньги у Антипа ни брал – не на шмотье и, скорее всего, не на девок. Может, он игрок? Вряд ли, купцы на брак без согласия невесты озлобились, значит, и карты не поощряют, тем более никто бы не дал деньги взаймы на них играть.

Звенела посуда, Серафима обессиленно рыдала наверху, стучали ходики, кто их завел и когда? Никто ничего не говорил, только старуха неразборчиво и монотонно бормотала себе под нос.

Чай Родиону нацедили бледный, травяной, и пил он, морщась и обжигаясь, и шмыгая носом, и кашляя, но пил жадно, надеясь согреться хоть как-нибудь. Я шепотом послала Акулину наверх, надеть теплое, она обернулась споро, и я ее вместе с трясущимся Родионом безжалостно выставила на мороз. Старуха бухтела, молилась за упокой, а может, нашептывала, чтобы мне разум затмило и деньги делить не пришлось.

На своих двоих старая клюшка никуда отсюда не денется, и для уверенности я дождалась, пока телега проскрипит мимо дома, и лишь потом пошла выяснять, что есть на кухне съестного. Мне надо кормить детей, деньги пускай и есть и старая ведьма на еду всяко отмусолит без скандала, но без телеги и лошади и я как привязанная.

— Куда, Марьяшка? – крикнула старуха сипло, и я остановилась уже возле неприметной, давно облупившейся двери. – Марьяшка! Да глянь, ротозея! Сюда иди!