Книга Добрая мачеха, страница 24 – Даниэль Брэйн

Она заткнулась, и я подобралась к двери так, чтобы выглядеть и при деле и видеть, чем старуха там занята. Я пока наблюдала лишь ее задранный кверху, как у утки, зад и уделанную рубаху и разбирала невнятное настороженное бормотание.

— Марьяшка! – растерянно окликнула старуха. – А ну поди… Поди, поди… глянь, живой али не живой?

Я нарочно громыхнула стулом, притворяясь, что наводила порядок в зале, и неторопливо пошла в столовую, и старуха вдруг завизжала так, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

— Мертвый! Мертвый! Ай, мертвый! Антипка помер! Да что же делается-то! Допился, ай! Марьяшка-а-а-а! Ай, допился Антипка-то, осиротели мы-ы!

Я, подкравшись к ней со спины, зажала ей рот и мысленно поблагодарила за то, что она оправдала меня, сама того не желая. От неожиданности старуха задергалась, но не всерьез, а больше желая поголосить от души, и я ее легонько встряхнула.

— Тише, матушка, не ори, – посоветовала я, поражаясь тому, насколько у меня ледяные руки. В прошлой жизни – а была у меня разве когда-то другая жизнь, кроме этой, в холоде, голоде и побоях? – я уже выла бы волком от холода, а в теле Марьяны держусь. Привычка. Знала ли эта несчастная женщина хоть что-то, кроме затрещин и рези в желудке от голода? – Не кричи, девочек напугаешь. Чего, думаешь, мертвый? Пьяный он, где только нашел…

Старуха взяла реванш, так саданув меня локтем в грудь, что разом выбила из легких воздух. Проклиная собственную беспечность, я схватилась за ушибленное место и зашипела, скривившись, а старуха вывернулась и сунула мне под нос сухой кривой кулак:

— Ты, подлая, твоя вина! Я тебе говорила наливку спрятать? Вот гляди, гляди, я тебя носом-то потыкаю, подлая! Это же надо – родного мужа до смерти довела!

Скажи спасибо, что сама еще коптишь небо, старая вешалка.

Когда же это было – в какой-то из прошлых жизней или часа три, четыре назад, и за полночь время уже перевалило? Я примчалась в столовую, убедилась, что Акулине не показалось и Антип действительно мертв, спихнула его со стула, облив остатками спиртной дряни, и представила его смерть всем заинтересованным лицам как бесспорную от известных причин.

Антип уже коченел. Открытые глаза замутнели, губы ощерились, обнажив десны и кривые, гнилые зубы. Ворот несвежей рубахи распахнулся, явив щетину на обрюзглой шее – правда ли, что у покойников продолжают расти волосы?

Правда ли…

— Ой, матушка…

Я закусила губу, благо старуха мою оговорку не заметила. Она или все-таки Акулина, лихорадочно думала я, не находя в себе сил отвести взгляд от проступивших на шее Антипа пятен. Кажется, они называются «странгуляционная борозда», и ночью, я готова поклясться, их не было.

Кто-то – кто? – пришел на стоны очнувшегося Антипа и затянул удавку на его шее?

— Матушка, сходи Акулину разбуди, – опомнилась я, и меня начинало нервно потряхивать от новых, не самых приятных открытий. Акулина спала со мной в комнате. Я полагала, что спала. Я сказала, что Антип жив, ей померещилось. – Пусть поросенку да лошадям корму задаст…

— Пойдет Акулька к поросенку, как же! – закаркала старуха, с не меньшим интересом, чем я, изучая тело, и вся надежда была на то, что у этой вороны не хватит мозгов для выводов. – Тьфу, помер как помер, паскуда, теперь хорони, а-а! А, Марьяшка? На что хоронить-то? А-а, потрох, помер, осироте-ели!..