Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 133 – Даха Тараторина

Как и во всяком небольшом селении, в Гадючьем Яре на поминки старались собраться всем миром. А поразмыслив, иначе как гибелью пропажу купцов никто объяснить не мог: исчезли все пятеро, разом. Побросали вещи и, главное, корабль с товарами. День-другой мужиков поискали, даже пускали собак. Но те, словно сговорившись, вели ко двору, где было пепелище, и принимались скулить. Старая Лая, поддавшись любопытству, что родилось вперед нее, раскидала угли и нашла погнутые железные обереги. Такие, каких на Жабьем острове не водилось: для лихой удачи, счастья в битве и чтобы Хозяйка Тени слепла. Первак, конечно, строго-настрого запретил рассказывать об том, но уже к вечеру новость знал весь Жабий остров. Пришлось старосте сочинять, мол, перебрали дорогие гости с брагой, угорели в баньке, а там и красный петух не дремал, сам выскочил. Поверили немногие, да оно и врал Первак плохо. Однако пóмины назначили. К тому ж от торгашей осталась уйма добра, и у каждого из яровчан хоть раз, а проскользнула нехорошая мысль: надо поделить! Ждали, что скажет староста, а того важнее – Шулла.

Поминать чужаков там, где спишь, детей родишь и хлеб печешь, – последнее дело. Потому собрались за околицей. На траве расстелили большое белое полотно, на него ставили кушанья. Принесли кто чем богат. Кузнец с Залавой, уже обручившиеся, – сыру и творога. Им, к свадебке готовящимся, жадничать никак неможно. Старая Лая побурчала, мол, ныне молодежь не ведает, что важно, что нет, и сварила пророщенные зерна пшеницы с ягодами – кушанье для мертвых, не для живых. Староста… то есть жена его, конечно, напекла пирогов, а Первак все проверял, чтобы лежали румяными бочками наружу, – заглядение! Прочий люд, кто не желал хвастать, стыдился, что достатка в доме нет, или просто пожадничал, ставил кушания сразу в лукошках и корзинках, прикрытые. Их достанут позже, не разбирая, где чье, но обсуждать и гадать, кто всех меньше потратился, будут еще долго. Корзина Ирги тоже стояла на полотне. В ней, плотно завернутое в листья и присыпанное опилками, ждало своего часа особое угощение.

Старухи причитали, разминая голоса: скоро им предстояло исполнить плакальную. Лая нет-нет, а доставала из рукава флягу и прикладывалась к горлышку, и тогда товарки принимались голосить вдвое старательнее в ожидании своей очереди.

— Здравствуй, Ирга!

— И тебе не хворать. Язык как? Зажил?

Залава, долго мявшаяся и рассуждавшая, подходить ли к колдовке, сразу пожалела о содеянном, но деваться было некуда.

— Не болит, тебе за то спасибо.

— И за то, что заболел, – тоже, – фыркнула рыжуха.

Залава открыла было рот – привычно обозвать ершистого кукушонка, но захлопнула его.

«Это перестарка Иргу хулить было можно, с колдовкой связываться боится», – подумала рыжуха.

Но ошиблась. С другим подошла Залава.

— Я прежде много дурного о тебе говорила, – низко склонила голову она. – Немудрено, что теперь ты от меня только зла ждешь.

Ирга задрала нос:

— Ничего я от тебя не жду. Вот еще!

На это Залава не ответила тоже. Теперь-то ей ведомо, что такое типун на языке!

— Поделом мне. Но, когда беда случилась, ты ни меня, ни Буяна не бросила. И за то я век тебе благодарна буду!

Залава отошла на шажок, чтобы все разглядели, что делает, и низко поклонилась.