Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 132 – Даха Тараторина

«Размечтался!» – мысленно усмехнулся он.

Твердо прошел мимо, а потом взял и вернулся к постели колдовки. Лег рядом, обняв ее всем телом.

Вот сейчас как рассмеется ему в лицо. Седой дурак!

Девка вроде напряглась… Но продолжила прикидываться. Спит, дескать.

Осмелев, он положил руку ей на пояс поверх одеяла. Выждал несколько мгновений и потянул ткань. Рубаха Ирги задралась до середины бедра. Ну как устоять?! Едва касаясь, он провел ладонью от ее колена вверх. Теперь точно не выдержит и выдаст себя, погонит наглеца прочь. Ее легкое дыхание затихло, а после возобновилось, но иначе. Теперь колдовка дышала глубоко и осторожно. Змеелов знал, когда девки так дышат. Знал – и уже ни за что не смог бы остановиться.

Он прижался к ней теснее. Гибкое тело, податливое, целиком в его власти. Пока она притворялась спящей, она не спорила, не кололась, не давала ему отпор. И он позволял ей прикидываться, а себе позволял сладкое безволие. Ладонь скользнула под рубаху, губы прильнули к шее чуть ниже уха. От колдовки пахло лесом и сыростью.

Он коснулся ее. Так невесомо, что можно было обмануться и представить, будто не гибкие пальцы, а сквозняк рисует диковинный узор. Она пахла желанием. Невыносимым, болезненным, мучительным. Она пахла его желанием, а он пытал сам себя, не позволяя ему воплотиться.

Он придавил ее к стене: попалась! Не вырвешься! И вместе с тем понимал, что в ловушке оказалась вовсе не девка. Он злился на нее, хотел наказать за то, что сам себя скрутил по рукам и ногам, и мучил ее как умел: томил сладкой пыткой, заставлял признать поражение.

— Ох!

Она хотела повернуться, но он не пустил.

— Дай…

Змеелов издевательски ухмыльнулся:

— Что?

Она завозилась, то ли избегая его ласк, то ли, напротив, силясь вернуть былой напор.

— Пусти! – зло потребовала Ирга.

Попалась! Теперь-то он знал, чего хочет колдовка, и намерен был сделать все наоборот. Она попыталась оттолкнуть его, и тогда Змеелов заломил ей руку, самую малость, чтобы не дергалась, и коленом заставил развести бедра.

— Пусти немедля!

— Ш-ш-ш, лягушонок, – горячо прошептал он, – весь дом перебудишь.

— Выпусти меня! – потребовала она снова, но уже тише.

Ну как Блажа в самом деле проснется и помешает им? К чему лукавить? Не хотели этого ни Змеелов, ни Ирга.

— Еще звук – и говорить мы с тобой будем иначе, – пригрозил он, возвращая ладонь туда, где, сказать по правде, колдовка всего больше желала ее ощутить.

— Я тебе лицо съем! – прошипела она. – Немедля!.. Неме… Ох… Не…

Пришлось отпустить заломленную руку и закрыть ей ладонью рот. В глазах у Змеелова потемнело. Не существовало никогда ни змеевицы, ни Гадючьего Яра, ни погибших купцов, ни самого колдуна. Было только ее тело – гибкое, податливое, горячее. Судорога скручивала ее, от стыда горели бедра и щеки. Она кусалась и лизала его ладонь, как верная псица, и Змеелов сам корчился от удовольствия.

— Послушная колдовка… Моя… – торжествующе прошептал он.

Ирга вспыхнула. Она рванулась – в этот единственный раз по-настоящему. Хотела крикнуть нечто обидное и злое, нечто, что поставит поганого колдуна на место. Но в этот самый миг он одним махом развернул ее к себе, накрыл рот своим и сделал такое, что Ирга не смогла бы, да и не захотела бы описать.

Она все-таки закричала, а крик, хоть и приглушенный поцелуем, все же разбудил Блажу. Но безумная женщина не подала виду. Проснувшись, она уставилась в потолок, а на рябой глади путаного сознания вдруг проступило четкое и чудесное воспоминание. Она улыбнулась ему и повернулась на бок, прикрыв голову подушкой.