Книга Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так, страница 75 – Олеся Герус

Ночами она лежала одна.

Он не приходил. Она не звала.

Оба делали вид, что это нормально.

Вечером накануне отъезда Герт накрыл стол — вино, сыр, хлеб, фрукты, которые здесь были тёмными и сладкими и не похожими ни на что в её мире. Накрыл на двоих и ушёл, деликатный до последнего.

Они сидели у камина.

Пили вино.

Молчали — но это было не то молчание, которое давит. Это было молчание двух людей, которым есть что сказать и которые не говорят, потому что слова испортят то, что есть.

— Расскажи мне про Кайра, — сказала она наконец.

— Что про него?

— Как он будет без меня. — Пауза. — Рана совсем зажила?

— Совсем, — сказал Каэрн. — Марра присылала письмо три дня назад. Он вышел во двор. Расправил крылья. — Пауза. — Орн написал, что он каждый день ложится у ворот и смотрит в сторону дороги.

Алина смотрела в бокал.

— Он ждёт тебя, — сказал Каэрн тихо.

— Я знаю, — сказала она. — Это... — Она остановилась. — Скажи ему, что я помню.

Молчание.

— Скажу.

Она выпила вино. Он выпил вино. За окном Аш'Корум засыпал — огни гасли один за другим.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Я не хочу провести последний вечер в молчании.

Он поставил бокал.

— Тогда не молчи.

— Ты тоже.

Долгая пауза.

— О чём говорить? — спросил он тихо.

— О чём угодно, — сказала она. — О книгах в твоей библиотеке. О том, какие из них ты любил в детстве. О том, каким был Аш'Корум, когда ты гонял здесь обруч в восемь лет.

Что-то в его лице смягчилось.

— В восемь лет, — сказал он, — я потерял обруч в фонтане на площади Семи Ветров. Нарочно. Чтобы не гонять его больше.

Алина засмеялась — по-настоящему, неожиданно для себя.

— Почему нарочно?

— Потому что если потерял — не виноват. Если выбросил — виноват.

— Это очень про тебя. — Она смотрела на него с улыбкой. — Ты в восемь лет уже думал о формулировках.

— Отец был человеком, для которого формулировки важны.

— А ты?

— Я тоже, — сказал он. — Просто по-другому.

Они говорили долго — о детстве, о книгах, о том, что он читал до того, как потерял зрение, и что собирается читать теперь, когда оно возвращается. Она рассказывала про свой город — как он выглядит осенью, жёлтый и медленный. Про институт, про Тамару, которая знает всё лучше всех. Про мальчика Мишу с динозаврами, которого он просил рассказать ещё в первые дни.

И где-то в середине этого разговора, когда вино почти кончилось и камин догорал, она встала — не думая, просто встала, — и подошла к нему, и он почувствовал это раньше, чем она сказала что-нибудь, — поднял голову, нашёл её точно.

— Алина.

— Не говори ничего, — сказала она тихо.

Она взяла его лицо в ладони — как Иррина, подумала она мельком, и тут же убрала эту мысль — и поцеловала его. Медленно, без торопливости, вкладывая в это всё, что не говорила три дня.

Он ответил — его руки нашли её талию, притянули ближе — и она думала:для него это прощание. Просто прощание. Он добрый, он не оттолкнёт, но это ничего не значит кроме прощания. А для меня это всё. Всё.

Она думала это — и всё равно не отходила.

Потому что завтра уйдёт. И больше не будет. И пусть хотя бы эта ночь.

Он прижал её к себе крепче — и она почувствовала, что он не просто прощается. Что что-то в нём держит её так, как держат вещь, которую не хотят отпускать. Что его руки помнят её — спину, плечи, — и это не прощание, это — что-то другое. Но она не позволила себе думать об этом. Она не должна придумывать себе то, чего нет. Чтобы сердце выжило, вытерпело еще немного.