Книга Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так, страница 1 – Олеся Герус

Алина стояла на мосту и смотрела вниз.

Не затем, чтобы прыгнуть. Это важно уточнить — для себя в первую очередь, потому что со стороны картина, наверное, выглядела именно так: женщина, перила, тёмная вода внизу, одиннадцать вечера, ноябрь.

Просто идти домой она не могла.

Дома её ждали: коробки с вещами Дениса, которые он не забрал (забыл? не захотел? она не спрашивала), его кружка с надписью «Лучший в мире», из которой он пил каждое утро и которую она три года мыла, и запах его одеколона в ванной, который к завтрашнему утру выветрится окончательно, а она сидела и думала об этом весь рабочий день — как запах уйдёт, и тогда пройдет всё. Уйдет последнее напоминание.

Ещё её ждала Машка из соседней квартиры, которая, несомненно, уже знала всё (Машка всегда знала всё), и завтра придёт с тортом и словами «ты заслуживаешь лучшего». И Алина будет кивать и есть торт, и улыбаться, и внутри неё всё это время будет стоять тихий вой.

Поэтому — мост.

Мост был старый, с облупившимися перилами и фонарём, который мигал через каждые семь секунд. Алина знала про семь секунд, потому что стояла уже двадцать минут и успела сосчитать.

Внизу текла Ока. Чёрная, холодная, ноябрьская.

«Денис, — думала Алина, — ты ведь знал меня три года. Ты знал, что я кладу соль в кашу до молока, потому что мама так делала. Что больше всего я боюсь щекотки. Что мне часто снится один и тот же сон про красный велосипед с тех пор, как мне было шесть. Ты знал всё это — и всё равно написал сообщение».

Сообщение было коротким. Голос через мессенджер, двенадцать секунд. Она прослушала его четыре раза, потому что первые три думала, что не так поняла.

«Лин, прости. Я у Кати. Мы давно вместе, я должен был сказать раньше. Свадьбу надо отменить».

Катя. Подруга Алины с первого курса. Катя с яркими рыжими волосами и милыми ямочками на щеках, которая плакала у Алины на кухне прошлой зимой из-за какого-то Артёма.

Видимо, из-за Артёма звали Денис.

Алина облокотилась на перила и выдохнула. Пар растворился в темноте.

Самое обидное — она не чувствовала ярости. Ярость была бы хороша сейчас, ярость — это энергия, это можно куда-то деть. Можно выйти на пробежку в одиннадцать вечера, или перемыть всю посуду, или позвонить Машке и говорить всё то, что никогда не говоришь при трезвом уме.

Но ярости не было.

Было только тихое и очень спокойное понимание того, что она, кажется, никогда не умела выбирать правильно. Профессию выбрала правильно — педиатр, она любила детей, любила их маленькие кулаки и серьёзные лица, когда говоришь им «дыши глубоко». Но всё остальное — нет. Город не тот, квартира не та, и мужчина, которому она три года варила кашу с солью до молока — тоже не тот.

— Может, это я не та, — сказала она вслух.

Ока молчала. Фонарь мигнул.

— Нет, — сказала Алина строже, как говорила пятилетним пациентам, которые отказывались открывать рот. — Нет, это глупости. Я хороший врач. Я добрый человек. Я доучилась до выпуска в медицинском вузе, это тоже требует характера.

Это не помогло.

Она смотрела на воду и думала, что ей двадцать восемь лет. Что свадьба была бы через три недели. Что белое платье уже куплено и висит в шкафу в чехле — она специально не открывала чехол, берегла. Что тётя уже купила билеты из Саратова. Что приглашения разосланы ста двенадцати людям, из которых человек шесть — её собственные гости, остальные — Денисовы родственники и коллеги, которых она видела два раза в жизни и которые теперь получат сообщение «свадьба отменяется» и, возможно, будут рады, потому что в ноябре ехать через всю страну — то ещё удовольствие. Или не отменяется, только невеста будет другая.