Книга Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так, страница 36 – Олеся Герус

Алина ждала. Не подгоняла, не комментировала.

— Я думал об этом весь день, — сказал он. — О том, что ты сказала в ответ. — Пауза. — Что я всё ещё есть. — Ещё пауза, длиннее. — Мне никто не говорил этого. За шесть месяцев.

У Алины что-то сжалось в горле — тихо, без предупреждения.

— Я знаю, — сказала она. Негромко. — Это неправильно, что не говорил.

— Может быть, — сказал он. — Или просто — некому было говорить.

Он пошёл вперёд по коридору, и Алина двинулась следом, и они шли к ужину в молчании, которое было уже не тяжёлым и не тревожным, а таким — как бывает между людьми, которые сказали что-то важное и теперь идут рядом, давая этому важному немного устояться.

После ужина, когда Сейрин и его люди ушли в свои комнаты, а Марра с Орном — на кухню, Алина поднялась к себе.

Поставила банку с ночным ирисом на подоконник.

Открыла крышку — чуть, совсем немного — и запах поплыл по комнате: сладкий, тёплый, летний. Совершенно неуместный в этом ноябрьском каменном замке и именно поэтому особенно хороший.

Она легла, укрылась и смотрела в потолок, где дракон в росписи летел куда-то с поднятой головой.

Думала о столице, которую нужно освоить за две недели. О тридцати восьми лордах, которых нужно запомнить. О Сейрине, который где-то здесь, в другом конце замка, и от которого она чувствовала что-то, чему пока не давала имени, но что не отпускало. О том, что произойдёт на совете.

О Каэрне, который сказал:мне никто не говорил этого за шесть месяцев.

Она думала об этом дольше, чем обо всём остальном вместе взятом.

За стеной было тихо.

Он не ходил сегодня.

А в другом конце коридора, в библиотеке, которую он не запирал на ночь, Каэрн сидел в кресле у остывающего камина и держал в руках маленькую банку с тёмно-синей крышкой.

Не открывал.

Просто держал.

Запах всё равно чуть пробивался сквозь стекло — или ему казалось, что пробивался, — и он думал не об ирисе и не о той кампании шесть лет назад. Он думал о том, каким именно был голос, когда произносил эти слова:«вы не уехали, не растворились, не перестали быть».

Ровным. Тихим. Без жалости — это было важно. Без жалости, но с чем-то другим, чему у него не было слова. Что-то, что было похоже на то, как смотрят на вещь, которую считают ценной, — не потому что она дорогая, а потому что она настоящая.

Он не помнил, когда на него так смотрели.

Точнее — он помнил. Но это было давно, и то воспоминание он давно убрал туда, откуда не доставал.

Банка в руках была тёплой — от его пальцев, не от своей природы.

Он сидел долго.

Потом встал и поставил её на полку рядом с книгами — туда, где мог бы нашарить в темноте, не ища. Туда, где было всё, что он хотел помнить.

Пошёл спать.

И впервые за шесть месяцев уснул раньше, чем наступила полночь.

Сейрин уехал на следующее утро.

Попрощался вежливо — с Каэрном коротко, с Алиной чуть дольше, и в этом «чуть дольше» было что-то, от чего она почувствовала себя, как чувствуешь себя, когда кто-то незаметно сфотографировал тебя без спроса. Он смотрел на неё с той светлой задумчивостью, которую она уже научилась не принимать за искренность, и сказал на прощание только:

— До столицы, Алина. Увидимся там.

Это прозвучало и как утверждение, и как вопрос, и как что-то третье, чему она не нашла названия, но запомнила интонацию.