Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 12 – Кристина Миляева

В комнате повисла гробовая тишина. Они смотрели на меня, как на незнакомку. Как на чуждую, опасную стихию.

— Я больше не намерена этого слушать, — продолжила я, и голос мой дрожал, но уже не от слёз, а от гнева. — Если моё присутствие, моя «испорченная» репутация так вас смущают, то не беспокойтесь. Я исчезну. Я уеду. Сгину. И тогда вы сможете спокойно, без помех, лизать сапоги герцогу де Корвин и его новой пассии. Может, они вас на свадьбу позовут. На настоящую.

— Ты не смеешь! — в ужасе прошептала мать. — Куда ты денешься? Что о тебе подумают?

— А мне плевать, что они подумают! — выкрикнула я. — Плевать! Вы все мне опостылели! Этот дом, эти условности, эта ложь! Я лучше буду мыть полы в соседнем королевстве, но буду свободна! Чем оставаться здесь, где меня считают бракованным товаром!

Я схватила со стола первый попавшийся предмет — хрустальную пудреницу — и швырнула её в камин. Стекло разбилось с оглушительным треском.

— Вон! — закричала я, указывая на дверь. — Все, вон из моей комнаты! Оставьте меня одну! И если кто-то из вас ещё раз попробует мне что-то сказать, я в самом деле исчезну! И вы меня больше никогда не увидите! Клянусь… — я искала, чем поклясться, и мой взгляд упал на горшок с геранью, — клянусь этими зубастыми проводниками! Они уведут меня так далеко, что вы и следов не найдёте!

Моя родня замерла в шоке. Возможно, от моих слов, а возможно, от вида горшка, где один из кустиков, тот, что пахнет полынью, угрожающе щёлкал в их сторону.

Мать, рыдая, выбежала из комнаты. За ней, бормоча что-то невнятное, потянулись остальные. Отец на секунду задержался в дверях. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль и понимание, но он лишь тяжело вздохнул и закрыл дверь.

Я осталась одна. Дрожащая, с бешено колотящимся сердцем. Я подошла к окну, распахнула его и вдохнула холодный ночной воздух. Слёзы наконец хлынули из моих глаз, но это были не слёзы жалости к себе, а слёзы гнева, обиды и… освобождения.

Я сказала это. Вслух. Я бросила им вызов. И теперь нужно было либо выполнять угрозу, либо навсегда остаться в их глазах истерящей истеричкой.

Я повернулась и посмотрела на горшок. Растения сидели тихо, лишь тот, что пахнет мёдом, слегка покачивал листочками, словно одобряя.

— Ну что, проводники, — прошептала я, вытирая слёзы. — Похоже, вы мне в самом деле понадобились. Так куда же нам бежать?

Я подошла к туалетному столику, и дубовый паркет тихо вздохнул под моими босыми ногами. Позолота на раме зеркала была слегка потёрта — я помнила каждую царапину с детства. Я опустилась на бархатную табуретку, и платье, некогда шитое для бала, бессильно взметнулось и улеглось вокруг меня помятым облаком. Горшок с геранью стоял рядом, на привычном месте, его глиняный бок красноречиво темнел от сырости.

Я смотрела на своё заплаканное отражение, на эти три нелепых, зубастых кустика волос, в отчаянии вздыбленных моей же рукой. Мысль о побеге, которая ещё утром показалась бы сумасшествием, достойным помещения в лечебницу Святой Анны, теперь обретала чёткие, пусть и безумные, очертания. Она пустила корни, как плющ в трещине старой стены.

Другое королевство. Другая жизнь. Без титулов, без этих душащих условностей, без вечного, прилипшего к коже страха — «а что подумают?». Я зажмурилась, и передо мной проплыл призрачный образ: маленький беленый домик где-нибудь на краю света. Не дворец, не вилла — именно домик. С низкими потолками и каменным полом, который скрипит под ногами. У моря, где солёный ветер будет свистать в щелях, или в горах, где по утрам долины тонут в молочном тумане. Место, где никто и никогда не слышал о графине Алисии фон Брауншвейг, которую за несколько минут до финального аккорда вальса бросили посреди бального зала — под залп ошеломлённого, гробового молчания.