Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 11 – Кристина Миляева

— Ну что, голодные? — прошептала я, поднося кусок мяса к горшку. — Ловите.

Реакция была мгновенной. Все три кустика ожили. Их стебли потянулись к мясу, а маленькие зубчатые листики раскрылись, словно рты. Раздался звук, похожий на тихое чавканье. Они впивались в говядину, разрывая её на мелкие кусочки, и проглатывали. Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Через пару минут от большого куска остались лишь жалкие клочья. Растения, похоже, удовлетворились. Они обтрясли листья и замерли, издав довольное, похожее на кошачье мурлыканье, пощёлкивание.

Я сидела и смотрела на них. Что я делаю? Я сижу в своей спальне, только что пережив публичное унижение, и кормлю сырым мясом какие-то мутировавшие цветы. Моя жизнь превратилась в плохую шутку.

И тут дверь в мои покои с грохотом распахнулась. На пороге стояла моя мать, графиня Виктория фон Брауншвейг. Её лицо было искажено гневом и горем, за ней теснились отец, мой дядя с супругой и ещё пара двоюродных тётушек. Настоящий семейный трибунал.

— Алисия! — возопила мать. — Наконец-то! Мы ждем тебя уже который час! И что это за представление ты устроила? Мы все в ужасе! В абсолютном ужасе!

Я медленно подняла на неё глаза. Усталость и остатки алкоголя делали меня дерзкой.

— Какое представление, матушка? То, где мой жених за полчаса до свадьбы объявляет, что женится на моей лучшей подруге? Или то, где я в ответ на это плюю ему в лицо? Уточните, пожалуйста. Мне важно понять, что именно привело вас в такой ужас.

— Алисия! — вскрикнул отец, граф Фридрих. Его обычно спокойное лицо было багровым. — Ты не смеешь так говорить с матерью! И вообще, твоё поведение… оно непростительно! Ты опозорила наш род!

— Я опозорила? — я медленно поднялась с кресла. — Я? Это я заставила Элиана облизывать губы этой… этой Лирейн под свадебной аркой? Это я организовала этот цирк?

— Ты, должно быть, сама что-то сделала! — вступила тётушка Агата, ярая сплетница. — Наверняка ты была холодна с ним! Или слишком требовательна! Мужчины, а уж тем более герцоги, такого не прощают!

— Да, именно! — подхватила мать, находя в этом удобное для себя объяснение. — Ты, наверное, недостаточно старалась его удержать! Я же говорила, не нужно быть с ним слишком умной! Мужчины этого не любят!

— А эта твоя дружба с этой… с этой баронской выскочкой! — фыркнула другая тётушка. — Я всегда знала, что ничего хорошего из этого не выйдет! Воспитывать змею на своей груди!

Голоса сливались в оглушительный хор обвинений. Они не видели моей боли. Они видели только испорченную партию, запятнанную репутацию и повод для пересудов. Их слова били по мне, как камни. Каждое обвинение, каждый упрёк впивались в и без того израненную душу.

Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и слушала этот адский хор. Во мне снова закипала та самая ярость, что поднялась у свадебной арки. Но теперь она была холоднее, острее.

— Молчите! — крикнула я, и голос мой прозвучал так громко и резко, что все разом замолчали, уставившись на меня. — Молчите, все!

Я обвела их взглядом, полным ненависти и презрения.

— Вы… вы все здесь собрались не для того, чтобы поддержать меня. Вам нужна жертва. Виновная. Чтобы свалить на неё всё, умыть руки и сказать: «Ах, сама виновата!». Так вот, знайте. Я не виновата. Ни в чём. Он — подлец. Она — подлая интриганка. А вы… — я посмотрела на мать, — вы готовы оправдать кого угодно, лишь бы не признать, что твой блестящий зять оказался мразью. А ты, — перевела взгляд на отца, — боишься испортить отношения с герцогом больше, чем увидеть, что твою дочь публично унизили.