Книга Изменитель, страница 41 – Олег Шишкин

Эйснер же мялся, опустив глаза.

— Вам нравится эта статуя? – пролепетал он, заметив, что Соколов смотрит на нее. – По просьбе Ганимеда Зевс временно помешал грекам захватить Трою…

— Неужели мы поднялись сюда, чтобы чесать языками о прекрасном? – взорвался Соколов. – Говори начистоту!

— Вы же знаете, ну, точно знаете, – тихо затараторил Эйснер. – Теперь же многих отзывают в Москву, и они там пропадают и нет никаких известий. Это уже много раз так было. Как с командармом Богомоловым. Как бы Семенов не стал вашим… Ну, вы понимаете кем.

— А ну-ка стоп!!! – обрезал Соколов. – Я чист перед партией и не боюсь ее суда, пусть даже самого жестокого. Я столько сделал для нее, стольким пожертвовал. Почему ты, Наум, решил, что он едет за мной? У тебя панические настроения. Прекрати истерику. Тебе бы отдохнуть пару деньков на море в Сагунто. Там захолустная идиллия, пляж…

Но Эйснера эти слова не успокоили.

— Будьте осторожны, – предупредил он, – мне бы вас не хотелось потерять.

Соколов кивнул заму, а сам подумал: «А может, и развязка моей глупой истории будет отсрочена, если мой Ганимед попросит моего Зевса?»

Теперь перед ним стали проступать знаки, которых он раньше не замечал, древние мифы стали говорить только о нем, аллегорическая скульптура была иносказанием его опасности, индеец со знаком войны на плече предостерегал его. Все векторы потусторонних мифов указывали на него. И только на него.

2

Наутро Соколов поехал в лагерь интернациональных бригад в Альбасете, чтобы отобрать агентов-диверсантов. В город добрались еще до полудня, и он направился на полигон, что на той самой арене для быков, которая в его памяти была связана с историей убийства Кармен влюбленным тореадором, рассказанную Проспером Мериме.

Заботы отвлекли Соколова от размышлений о визите Семенова, так что день прошел незаметно, а обратно в Валенсию пришлось отправиться только к вечеру следующего. Он, конечно, хотел приехать пораньше и лечь спать, так как знал, что Семенов уже в городе, а этот визит обещал быть неприятным. Волей-неволей они бы встретились и неминуемо вернулись к тому московскому разговору и к ситуации с Войтовой и его назначением, которое по отношению к Семенову выглядело некрасиво. Да просто отвратительно.

Солнце клонилось к закату, когда шофер вывел машину на шоссе, окаймленное однообразным пейзажем бесконечных оливковых рощ и рисовых полей. Дорога не изобиловала поворотами.

Соколов вспоминал все, что было ночью. Он мог бы отмахнуться от экзотического сна и образа индейца, но чутье не давало расслабиться. Своему ремеслу он был благодарен именно за это животное яркое чувство, о котором он, может быть, и не узнал бы никогда, будь он человеком гражданской профессии.

Но еще хуже было то, что у него начался приступ агрессии, едва Соколов вспомнил разговор с Эйснером. Он стал нервно подергивать сжатым кулаком и бить им по обшивке сиденья. Чтобы снять неприятную нервотрепку, Соколов вынул из кармана фляжку фундадора^[43] и глотнул. Потом взялся за просмотр валенсийской газеты, но, не найдя ничего путного, задремал.

Его разбудил звон стекла. Водитель резко затормозил.

Соколов встрепенулся и закричал: «Как едешь?!» Но когда шофер указал ему на пробитое пулей лобовое стекло, впал в ярость, снял с предохранителя «вальтер» и, выскочив из машины, пошел туда, откуда, как вычислил, стреляли. Шофер от неожиданности остолбенел.