Онлайн книга «Последний выстрел камергера»
|
Эпилог 1864 год. МЮНХЕН Нет дня, чтобы душа не ныла, Не изнывала б о былом, Искала слов, не находила И сохла, сохла с каждым днем… Порядочному человеку свойственно испытывать чувство вины. В особенности если к тому имеются вполне определенные основания… С годами чувство это усугубляется печальным пониманием того, что уже не осталось ни времени, ни возможности что-то исправить. Старый мюнхенский «Черный орел» был, наверное, лучшей в городе, но едва ли не худшей из всех немецких гостиниц — несмотря на огонь, полыхавший в камине, номер, предназначенный для одиноких постояльцев, казался Федору Ивановичу пустым и холодным, как наполовину разрушенный склеп. С самого утра Федора Ивановича бил озноб. И дело было вовсе не в сырой и бесснежной декабрьской погоде, распявшей Мюнхен накануне Рождества… Федор Иванович Тютчев до половины налил в стакан горячего глинтвейна, выпил и взял со стола приготовленный еще днем пистолет. Примерился. Да, наверное, так… Пистолет показался ему непривычно тяжелым, да и стрелять самому себе в сердце было не слишком удобно. Впрочем, прежде чем осуществить задуманное, следовало привести в порядок бумаги. Первыми под руку попались черновики стихов — и опубликованных уже когда-то, и не увидевших свет… Большинство из них писано было в дороге, во время многочисленных переездов. Молчи, скрывайся и таи… Или вот еще: …Та кроткая улыбка увяданья, Что в существе разумном мы зовем Божественной стыдливостью страданья. Хорошо, но — ладно, все пустяки… вот сам же написал когда-то: Мысль изреченная есть ложь… Один за другим исписанные листы отправились в огнедышащую пасть камина… Потом пришел черед журнала «Современник» с давней статьей господина Некрасова. Странное дело, лишь после выхода этой статьи и последовавшей за ней поэтической подборки разных лет читающая публика словно прозрела: ах, какая тонкая лирика! ах, как же это мы раньше не замечали… Потом тот же Некрасов с Иваном Тургеневым издали еще и отдельную книгу, «Стихотворения Ф. Тютчева» — общий тираж ее составил едва ли не три тысячи экземпляров, почти таков же был и тираж самого журнала. Выпуск «Современника», естественно, разошелся сразу между подписчиками и в книжных лавках, книга была целиком распродана за год или полтора. Это была если не слава, то, во всяком случае, популярность. Впрочем, себе самому-то уж можно признаться теперь: литературный успех оказался не так уж громок и длителен. Да, на некоторое время Тютчев стал в прямом смысле слова знаменитостью, однако довольно скоро он… устарел, что ли? Вышел из моды? Забылся? Да что уж там… Помнится, сам же он и написал тогда, в самом разгаре крымской катастрофы: Теперь тебе не до стихов, О слово русское, родное! Во всяком случае, теперь с литературой покончено. Сладкий вкус поэтической славы больше не привлекал Тютчева, как более не привлекало его в этой жизни многое другое… Федор Иванович всегда считал себя человеком достаточно светским — религиозен он был лишь в той степени, в какой это предписывалось приличиями. Однако утром в день его отъезда из России, приходившийся на воскресенье, после обедни был отслужен обязательный молебен, после чего семья Тютчевых посетила собор и часовню, в коей находится чудотворный образ Иверской Божьей Матери. Все произошло в точном соответствии с православным обрядом — и что же? Тютчев, до этого приобщавшийся к нему лишь мимоходом и воспринимавший от православия очень немногое, в этих обрядах, столь древних и столь глубоко исторических, совершенно неожиданно обнаружил величие несравненной поэзии… Ибо к чувству столь древнего прошлого в душе его присоединилось предчувствие неизмеримого будущего. |