Онлайн книга «Последний выстрел камергера»
|
Пачки писем, одна за другой, отправились в огонь. Федор Иванович отпрянул было назад, прикрыв глаза от высокого снопа искр, вырвавшегося навстречу ему из камина. Но через мгновение вновь придвинулся ближе и какое-то время в совершенной неподвижности наблюдал за тем, как пламя облизывает бумагу — поначалу не слишком решительно и с осторожностью, но затем все сильнее и нетерпеливее. Стало жарко щекам, и неожиданно вспомнилась первая жена — Элеонора. Прошло уже более четверти века со дня ее смерти, однако он, кажется, до сих пор испытывал к матери своих первых детей чувство нежной, признательной благодарности. Перед Элеонорой он тоже был виноват… И не только из-за прекрасной Амалии, которая, как и прежде, осталась для Федора Тютчева лишь олицетворением самой первой любви, того великого праздника молодости, который никогда уже не сможет повториться. …Наконец-то с бумагами, не предназначенными для посторонних глаз, было покончено. Прежде чем запечатать конверт, Федор Иванович еще раз перечитал прощальные письма, которые должна была найти прислуга: Я ощущаю глубокое отвращение к себе самому и в то же время ощущаю, насколько бесплодно это чувство отвращения, так как эта беспристрастная оценка самого себя исходит исключительно от ума; сердце тут ни при чем, ибо тут не примешивается ничего, что походило бы на порыв христианского раскаяния… Моя милая дочка, помолись за меня!.. Попроси Бога ниспослать мне помилование, помилование, помилование. Освободить мою душу от этой страшной тоски, спасти меня от отчаяния, но иначе, чем забвением, — нет, не забвением… О, да вступится она сама за меня… она, которая должна чувствовать смятение моего духа, мое томление, мое отчаяние, — она, которая должна от этого страдать… она, так много молившаяся в своей бедной земной жизни, которую я переполнил горестями и скорбями, и которая никогда, однако, не переставала быть молитвой, слезной молитвой перед Богом… Не живется, мой друг, не живется… Гноится рана, не заживает. Будь то малодушие, будь то бессилие, мне все равно… Друг мой, теперь все испробовано — ничто не помогло, ничто не утешило, — не живется — не живется — не живется… Ладно, пора. Федор Иванович протянул руку к графину, однако пить не стал — незачем… Вместо этого он взял тяжелый, неудобный пистолет. Взвел курок. …Жизнь, будто раненая птица, Подняться хочет, но не может… Нет, не так, не годится! Первая строка не звучит совершенно… Может быть, так будет лучше? …Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет — и не может… Да, вот это, кажется, недурно… Повинуясь не вдохновению даже, а скорее выработанной десятилетиями неизменной привычке тотчас же записывать стихи, пришедшие на ум, Федор Иванович отложил пистолет и взялся за перо. По счастью, бумаги все еще оставалось в достатке. Нет ни полета, ни размаху — Висят поломанные крылья. И вся она, прижавшись к праху, Дрожит от боли и бессилья… Да, в жизни и любви больше не было смысла. Впрочем, и в самой смерти особого смысла не было тоже. Наверное, именно поэтому поздним осенним вечером 1864 года сонную тишину мюнхенской гостиницы так и не нарушил грохот выстрела. Последнего выстрела поэта и камергера Федора Тютчева. Санкт-Петербург Февраль 2008 г. ПРИЛОЖЕНИЯ |