Книга Шесть дней в Бомбее, страница 27 – Алка Джоши

Даже в первый день, когда Мира узнала о выкидыше, вид у нее не был такой несчастный. С тех пор она больше ни разу не заговаривала о ребенке. Никогда еще я не видела пациентки, которая бы так равнодушно отнеслась к потере младенца. Миру куда больше волновали картины, чем дитя, которое она недавно носила под сердцем.

Помотав головой, словно стряхивая грусть, она растянула губы в улыбке.

— Тебе понравился портрет По, но ты не сказала об этом, пока не ушел доктор Мишра.

Мои щеки вспыхнули огнем. Я и не думала, что она заметила.

— Доктор Мишра мог подумать…

— Что ты распутница? – рассмеялась Мира. – Вожделеешь мужчину? Сона, разве ты не знаешь, что можно быть такой и в то же время оставаться собой, это нормально. Посмотри на меня. Я именно такая – распутная, развратная, откровенная, хочу всего и побольше. Я бы никогда не стала художницей, если бы не отражала всех этих желаний в картинах. И в жизни!

Я вдруг задумалась, что произошло бы, если бы я стала так же откровенно выражать свои мысли и чувства. Миссис Мехта, да скажите вы уже свекру, что он придурок!Что за идея!

Однако это придало мне смелости спросить Миру:

— Почему женщины на ваших картинах такие грустные? Будто совсем не получают удовольствия от жизни. Разве деревенские женщины не бывают счастливы?

Глаза ее забегали.

— Отвечу тебе, дорогая Сона, что ощущение счастья таится в тишине моих картин. Меня успокаивает безмятежность индийцев, этим они кардинально отличаются от европейцев, которые постоянно мечутся в панике перед будущим. Даже когда женщины раскатывают чапати, даже когда дхоби шлепают влажной тканью по камням, даже когда художница расписывает кому-то руки хной, во всем этом чувствуется радость. Тепло. Покой. А в Европе я ничего подобного не встречала. Пришлось приехать в Индию, чтобы найти все это.

Она прищурилась и сжала губы.

— Ты наполовину индианка, как и я, верно? – Она сама знала ответ на этот вопрос.

Вот оно. То, что отделяло меня от людей, принадлежавших этой стране всецело. Если они не говорили мне этого в лицо, то уж точно говорили за спиной. Я всегда чувствовала, что ко мне относятся с любопытством и в то же время с презрением. Выпустив руку Миры, я стала расправлять белье на ближней ко мне стороне кровати.

— Моя мать индианка.

Я не сказала ей, что ненавижу свою фамилию. Что не видела отца с трех лет. Что желаю ему смерти. Что если бы не он, жизнь мамы могла сложиться куда лучше.

Мира наблюдала, как я чересчур резкими движениями заправляю уголки простыни под матрас.

— Моя мать из Лакхнау. А отец из Чехии. Я так давно чувствую себя и индианкой, и европейкой, что даже не знаю, в какой из этих половинок меня больше.

Пускай мы обе были полукровками, все же мы очень сильно отличались друг от друга. Мира видела в своей инаковости повод для гордости. Выставляла ее напоказ, как павлин – свой пестрый хвост. Она сделала ее особенной, сделала художницей. Я же таскала свою инаковость как колючую кофту, которую не терпится стащить в конце дня.

Взглянув на часы, я поняла, что опаздываю к беременной, которая заняла койку миссис Мехта, после того как та уехала с мужем домой.

Извинившись, я поблагодарила Миру за то, что показала мне свои работы. При первой нашей встрече я подумала, что она слишком масштабная личность для мира, в котором обитаю я. Но находясь с ней рядом, я отчего-то чувствовала, что и моя жизнь ширится, как дыхание.