Книга Шесть дней в Бомбее, страница 24 – Алка Джоши

Успокоившись, я оправила форму, заново приколола шапочку и отправилась к Мире. Она снова жаловалась на боль в животе, и мне приказали колоть ей морфин чаще, но в меньших дозах. Я сразу заметила, что пациентка выглядит хуже. Она еще сильнее побледнела. Под большими глазами залегли темные круги. В плате у раковины мыл руки доктор Мишра.

— О, Филип, не уходи, – обратилась Мира к кому-то за моей спиной. – Познакомься с Соной. Помнишь ее? Я тебе о ней рассказывала.

Обернувшись, я увидела слева от двери практически слившегося со стеной джентльмена в костюме-тройке цвета слоновой кости. Он был чуть ниже доктора Мишры, но более крепкого телосложения. Волосы у него были совсем светлые, что тоже не помогало выделяться на фоне стены. Ну прямо призрак – только из плоти и крови и с дымящейся трубкой. Повинуясь Мире, он равнодушно кивнул мне.

А Мира протянула руку.

— Филип был так добр, что принес мне четыре из пяти любимых картин. Вернее, я люблю все свои картины, но эти для меня особенно важны. Кстати, мы с Амитом сейчас жутко поссорились, Сона.

Она звала доктора Мишру по имени?

Молодой врач подошел к кровати. Улыбнулся, и на подбородке ярче выступила ямочка.

— Ну… я бы не назвал это «поссорились». Скорее, не сошлись во мнениях.

Он посмотрел на Филипа, ожидая поддержки. Муж Миры с улыбкой кивнул. Его, похоже, совсем не волновало, что сам он топчется в дверях, как бедный родственник, а другой мужчина в этот момент стоит так близко к его жене, что мог бы ее поцеловать.

— Какая нравится тебе больше всех, Сона? – Мира указала подбородком на противоположную от кровати стену.

Я обернулась. У стены стояли четыре полотна. Все были выполнены в темных цветах – корица, карамель, кофе, орех. Все изображали разные сюжеты. Я выпустила руку Миры и подошла ближе. На ближайшей ко мне четыре женщины, сидя на земле, готовили к свадьбе тоненькую девушку. Самая темная укладывала ей волосы. Та, что сидела напротив, держала в руках коробку белой пудры, чтобы выбелить лицо невесте, руки которой были расписаны хной. За происходящим наблюдали две девочки, такие же темные, как та женщина, что причесывала невесту.

Я перевела взгляд на второе полотно, выполненное в оттенках корицы. Четверо подростков сидели кружком на земле, а пятый стоял перед ними. Все они были одеты в дхоти. У каждого с левого плеча через грудь на бедро спускался край белого полотна. Трое старших мальчишек собрали волосы в пучки. Мне случалось видеть таких же аскетичных брахманов, которые тихо молились за благополучие других или изучали священные писания, сидя вдоль Ожерелья Королевы – набережной, огибавшей залив Бэк-Бэй. Лоб среднего мальчика, самого светлого, был раскрашен длинными тилаками. Должно быть, он выступал для других мальчишек учителем.

Мира шепотом произнесла за моей спиной:

— Эти отметины на лбу меня просто завораживают.

Обернувшись, я увидела, что доктор Мишра стоит, сложив руки на груди и наклонившись к ней, словно они пришли в музей на выставку и обсуждают представленные там полотна.

— Мира, вы знаете, что они олицетворяют бога Нараяна и Лакшми?

Он тоже звал ее по имени? Выходит, они подружились? Неужели, когда меня не было рядом, Мира брала за руку доктора Мишру? Меня охватила ревность. Такое случалось редко, я удивилась и вспыхнула, стыдясь самой себя. Разве они не имеют права дружить? Врачи часто после лечения общаются с пациентами, что здесь такого? Мне ведь тоже одни больные нравились больше других.