Книга Шесть дней в Бомбее, страница 122 – Алка Джоши

— Он с Дорой в студии. Яростно пишет картину для Экспо.

Мужчина с глубоко посаженными глазами и вечно нахмуренными бровями подхватил:

— Злая картина. Он в бешенстве из-за Франко и того, что Германия бомбила Гернику.

— Миро тоже в бешенстве, Мэнни, – ответил ему мужчина с грубым лицом и расплющенным, как у боксера, носом. – А ты бы не злился, будь ты испанцем?

Он хлебнул пива, и на усах осталась полоска белой пены.

— Я слышала, они от ярости лишь быстрее пишут, – улыбнулась Жозефина.

Все рассмеялись.

— Пикассо повезло, что ему предоставили студию, – отозвался из-за соседнего столика невысокий мужчина в костюме и галстуке-бабочке. – Не все такие счастливчики.

Перед ним лежали бумаги, в которых он делал пометки карандашом.

— Не лезь в это, Луи, – сказал ему Марсель. – Держись своей пропаганды.

Очевидно, это была дружеская подколка.

Не считая щеголеватого Луи, все сидевшие за столиком выглядели так, словно три дня провалялись в моей больнице. Нечесаные, с желтоватыми лицами, в мятых рубашках. В поезде один турист при мне говорил другому, что Монпарнас, где мы сейчас находились, – это пристанище поэтов, писателей и художников. Вероятно, друзья Жозефины как раз зашли сюда передохнуть от творчества.

Боксер достал пачку «Пеликана», закурил и выпустил дым через ноздри.

— А ты как, Джо? Собираешься возвращаться на Мартинику? Люди разное болтают…

— Люди всегда болтают, Фернан. – Жозефина покачала головой. – Если станет совсем скверно, мы с сестрой вернемся. Я стараюсь уговорить ее поменьше болтать о политике в своих эссе.

— Она слегка шампанский социалист, – ухмыльнулся Марсель.

— Только ей не говори, – с улыбкой отозвалась Жозефина. – Не то она будет в шоке. – Она окинула взглядом кафе. – Кто-нибудь видел Берту? Я искала ее на Marché, но не нашла.

— Снова безнадежное дело, Джо? – спросил Мэнни. И подмигнул мне. – Еще одно?

Я пришла в ужас оттого, что мужчины меня заметили. Хотела отвернуться, но было поздно, Жозефина уже тоже меня увидела. Лицо ее окаменело. Развернувшись к спутникам, она непреклонно заявила:

— Нет, Мэнни. Вовсе нет. Увидите Берту, скажите, что я внутри. Она талантливая художница… когда работает. А вообще-то лучше ничего не говорите. Не то она удерет.

Мужчины рассмеялись. Мне завидно было, как легко Жозефина с ними болтает. Как искусно пресекает попытки завести тему, которую не хочет обсуждать.

Развернувшись спиной к своим приятелям, она подошла ко мне почти вплотную и прошипела:

— Перестаньте за мной ходить! У вас что, нет ни капли достоинства?

Я стиснула зубы. Меня в жизни не раз оскорбляли. Я теряла работу, дом, семью. В конце концов, я уехала на край света. И не собиралась позволить этой женщине обращаться со мной как с ничтожеством. Сердце заколотилось, я рассвирепела, но проговорила почти спокойно.

— Мира просила вам кое-что передать, и я не уйду, пока вы не позволите мне этого сделать.

— Что бы это ни было, мне оно не нужно.

— Почему?

Она сжала губы, будто боялась сказать что-то такое, о чем потом пожалеет. Мне показалось, Жозефина была из тех, кто ненавидит сцены, а я как раз ее и пыталась устроить. Покачав головой, словно и отвечать не желает на этот вопрос, она вошла в обеденный зал.

* * *

Войдя вслед за ней, я увидела красные бархатные кабинки, теплые деревянные панели, белые скатерти, абажуры с бахромой, похожие на абажуры в китайском квартале Бомбея. В изысканной и скромной «Ротонде», как я поняла, собиралась богема – слушала джаз и потягивала коктейли. В воздухе пахло кофе и спиртным.