Книга Опасная встреча, страница 38 – Эрнст Юнгер

Добровски добавил к рассказу наблюдение о сообразительности. На высоком уровне она, дескать, проявляется не столько в том, что преодолевает препятствия, сколько в том, что ставит их себе на службу, включая в планы. Как говорится, ходит под парусом при любом ветре. Так, в данном случае очень яркий свет использовали, чтобы, во-первых, сделать снимок, а во-вторых, чтобы с улицы не заметили режущий аппарат.

— Однако до судебного процесса дело все-таки дошло, хоть и годы спустя, – слабым звеном стала продажа камней. Даже при идеальной работе не удается обойти все углы. Или вы другого мнения, Лепренс?

— Теоретически да.

Он произнес это после непродолжительной паузы. Инспектор дружелюбно посмотрел на него, как будто услышал ожидаемую реплику.

— Не правда ли? В теории самые смелые планы удаются, а потому им следует там и остаться. На практике же может произойти глупая случайность. Если бы все знали, что такая случайность маскирует закон, тюрьмы не были бы так переполнены. – Он обратился к Этьену. – Я должен посвятить вас в наши секреты, дорогой друг. И Лепренсу не вредно будет послушать, поскольку я долго раздумывал на данную тему. Чтобы исключить случайность, нужно уничтожить след, поскольку каждое действие оставляет след, к которому может прицепиться случайность. Однако любые попытки стереть старые следы оставляют новые. Можете считать это законом. То же самое и с ложью: дабы подкрепить ее, надо все время выдумывать новые. Поэтому разрушить придуманное алиби проще простого.

— Значит, вероятность поймать преступника тем больше, чем тщательнее он все подготовил.

— Именно. Острый ум попадает в собственные тенета. Соблюдающий правила искусства ставит разрешимую задачу. Человека, убивающего и грабящего ближнего в лесу, вычислить сложнее, чем самого хитроумного мошенника, подделывающего чеки. Этот постоянно оставляет следы, даже в виде собственной подписи. Поэтому в криминалистике есть одна особенность: дилетант часто становится орешком покрепче специалиста. Свидетельством тому и мои нераскрытые дела.

Лепренс внимательно слушал.

— Инспектор, вы опасный человек.

Добровски рассмеялся:

— Мне уже говорили.

Этьен обратил внимание, что в присутствии Лепренса инспектор избегает слов «преступление» и «преступник». И сказал:

— Вы должны написать об этом книгу, руководство.

Добровски поднял руку в оборонительном жесте:

— У меня есть дела поинтереснее. Но вы правы, такого не хватает. В нашей профессии преобладают практики, по большей части мужланы вроде военных, если вы не оскорбитесь моим замечанием, капитан. Среди сотни генералов, худо-бедно выигравших сражение, едва ли хоть один способен объяснить вам принципы. Такое руководство, – добавил он, – должно основываться на самых простых сведениях: время, место, причина. Правонарушитель выбирает время, место и прежде всего свободен решать, состоится правонарушение или нет. – И продолжил, обращаясь к Лепренсу: – Это то, что я называю свободой, свободой в полном, творческом смысле, до которой мы, полицейские, никогда не поднимаемся. Правда, она касается только умозрительных концепций и игр разума, в какой-то мере поэтической составляющей прецедента. Как только тот произошел, картина меняется. Виновник утрачивает свободу, а у преследователей теперь в избытке времени, фактов и места. К тому же их много, а много собак – смерть зайца. – Дублеными пальцами Добровски скрутил новую сигарету и, помяв ее и похлопав, с видимым удовольствием закурил. – Видите ли, Лепренс, подключив к своей профессии фотографию, вы получили семь минут. Моему коллеге Вателю, чтобы разыскать одно из пропавших тогда украшений, понадобилось семь лет. При этом он почти не выходил из кабинета. Ватель ленив и лишен фантазии, но у него железная задница и точный список искомых драгоценностей. Вы не поверите, как примитивно у нас работают. – Перебив сам себя, инспектор спросил: – Там ведь, кажется, были два опала необычной формы?