Книга Опасная встреча, страница 21 – Эрнст Юнгер

Но пока Коклен не допускал туда ни одну женщину, кроме старухи, за два часа управлявшейся с грубой работой. Если же случался мужской визит, что бывало довольно редко, хозяин просил воздержаться от курения. В своем стремлении сочетать порядок с приятностью он в XVIII веке мог бы сделать карьеру и стать отличным аббатом.

Для подобных склонностей Ирен была самой неподходящей партнершей, что Коклен понял сразу, едва совершился переход от языка цветов к словам. Когда артист остался в маленькой комнатке мадам Стефании наедине с незнакомкой, у него возникло чувство, будто он угодил в ловушку. Женщина оказалась беспокойной, экзальтированной, без переходов. Пугающее молчание, во время которого Ирен пронизывала его взглядом, будто всасывая в себя, внезапно сменялось смехом, а в промежутках она делала удручающие замечания вроде: «Такое ощущение, что вы не можете обойтись без суфлера».

Коклен спрашивал себя, в своем ли она уме. Предчувствуя, что приключение может принять крайне неприятный оборот, он попытался выпутаться. Впоследствии его самого удивлял тогдашний страх, ведь в конце концов встречи с экстравагантными поклонницами – часть его профессии. Но на сей раз присоединилось кое-что еще: прямая угроза от человека, не просто источающего пагубу, но прямо-таки притягивающего ее к себе из воздуха.

В растущем смятении Коклен вылетел из комнаты и попросил мадам Стефанию передать даме, ему-де стало нехорошо и он пошел к врачу. После такого не вполне мужского ухода цветочные пожертвования прекратились. Письмо, кипевшее оскорбленными чувствами, принесло Коклену даже облегчение, поскольку он опасался, как бы дело не затянулось или он, чего доброго, не нарвался на капитана. Подобно большинству актеров, он не чурался суеверий и скорее разбил бы зеркало, чем согласился на очередную встречу.

История стала не единственным разочарованием для Ирен, но подействовала особенно сильно, особенно болезненно. Графиня лелеяла столько надежд. По сути, в ней осталось нечто детское – инстинкт, заставлявший сначала неистово желать игрушку, а потом ломать ее.

Когда принесли цветы от Герхарда и Ирен держала в руках его визитную карточку, все сошлось: негодование на Каргане, желание причинить ему сильную боль и воспоминания о поражении, постигшем ее с актером. Графиню охватила возбужденная радость: она сточит обе зазубрины, расплатится за все, причем сегодня. Она даже знала где. Несмотря ни на что, заведение в тени языческого храма ей понравилось; оно располагалось удобно и не на виду. Она бывала там еще два-три раза, правда, с таким же успехом. Хозяйка знала ее, хоть, как считала Ирен, и не по имени. Это избавляло от осложнений.

Почти летний день сменился прохладным вечером, нагнавшим туман, который медленно разливался от реки по улицам и ковром стелился от мостов вверх. Свет звезд сначала проницал его пелену, затем угас. Звуки тоже стали более глухими, ватными. Слышался стук конских копыт и колес экипажей, возвращавшихся из театров.

Туман сообщает городу интимную ноту, камерную тональность. Днем смягчает формы и приглушает яркий свет. Ночью превращает кварталы в большие дома, где прихожая смыкается с прихожей, а комната с комнатой. Есть люди, кому такая погода внушает отвращение, других же она гонит на улицу. К ним относятся любители не только интимной, доверительной атмосферы, но и маскировки. Одинокие, проводящие день в хандре тогда оживают, как летучие мыши на чердаке. Влюбленные заключают друг друга в объятия, будто накрывшись шапкой-невидимкой. Прокаженные наслаждаются чистым воздухом. Хищные звери выходят на охоту, а из портов доносятся гудки туманных горнов.