Книга Шах и мат, страница 69 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Вот мы и постараемся разобраться, Марта; мы всю картину восстановим. Для начала расскажи-ка мне, как все было той прискорбной ночью; все, что помнишь. Дома у меня хранится такой рассказ; он на бумаге записан. Но я его несколько лет не перечитывал и хочу, чтобы сегодня подтвердились факты, которые я помню. Есть у меня пара версий; их-то я с твоей помощью и проверю.

— Теперь-то я уж могу рассказывать, – произнесла старушка. – А сколько годов не могла! Бывало, только расскажу – много ночей кряду мне глаз не сомкнуть. Теперь – ничего, сдюжу. Спрашивайте, мастер Дэвид, об чем угодно.

— Давай-ка ты сама, без расспросов, все по порядку изложишь, Марта.

— Как прикажете, мастер Дэвид. Садитесь, потому – кости мои старые для стоянья уж негодящие сделались, мне самой надобно сесть. До чего ж вы собой-то хороши, сэр, и до чего мне оно отрадно. Да вы всегда славным были, благослови вас Господь, и да пребудет благодать его с прежним-то времечком! Ох, бедный мастер Гарри, бедный мальчик; сердцем я к нему прикипела. Идете вы с ним, бывало, плечом к плечу – ну не наглядеться на вас, до того оба ладные да пригожие.

— Солнышко – оно тутошних окошек не трогает, покуда совсем до окоему не склонится. А уж зимою, когда деньки короте́ньки, остатний лучик только по стене скользнет да алые герани, которые на подоконнике стоят, наскрозь просветит, так что вспыхнут цветики, ровно искры, – и тотчас погаснут. Холодная эта комната, мастер Дэвид. Летом, вечерами вот вроде нонешнего, солнце даже не успевает толком до окошек дотянуться – прежде закатывается. А уж летучие мыши да жуки будто того и ждут, чтобы свет погас, и ночные бабочки с ними. Вот и давай они за окошком мельтешить, в потемках-то, сэр, – нараспев говорила старая миссис Танси. – Окошки на запад глядят и чуток на север – потому ни света, ни тепла среди этих стен. Я не жалуюсь, сэр. Я тут тридцать с лишним годов зябну, и нету мне никакого резону теперь сетованья начинать, потому – срок, что мне отмерян, уж на исходе. Я старая, мастер Дэвид, и сколько мне осталось-то на этой земле? Притерпелась я, неудовольствия не выказываю, знай себе огонек поддерживаю в очаге, чтоб в костях моих жизнь теплилась. Не жарко вам тут, мастер Дэвид?

— Ничуть, Марта. На этой половине дома всегда холод. Ведь и наша с Гарри детская на северо-запад глядела, и никогда в ней не бывало жарко, даром что она находилась на верхнем этаже.

— Вот-вот, мастер Дэвид, жили вы под крышею; мастер Гарри все стены своими картинками обклеил – сплошь собаки да лошадки. Господи! Будто бы на прошлой неделе оно было! Как время-то бежит! Часто, мастер Дэвид, я об мастере Гарри думаю. Видите, какова нынче луна? Вот такая ж точно, в аккурат, она была и той холодной ночью. Да! Небо ясное-ясное, а луна яркая, и не взглянешь на нее, чтоб не сморгнуть. Не жарко вам, мастер Дэвид, – огонь-то в очаге горит?

— У огня славно, Марта; и луна хороша, на мой вкус. А лучше всего для меня твоя компания.

Дэвид Арден говорил искренне: ему действительно приятно было сидеть у горящего очага. Пляска пламени словно бы гнала прочь зловещую тень, которая затягивала все и вся, стоило только Дэвиду устремиться любящей душою к воспоминаниям об ужасе той кошмарной ночи. Одна ставня была открыта, и Дэвид видел, как луна с густо-синих высот обливает прохладным светом черные деревья на переднем плане. Ни секунды не оставалось в покое пламя, и красноватые отблески то вспыхивали на стеклах, то гасли; тепло, исходившее от очага, разнеживало. Словом, если бы Дэвид Арден и старая экономка говорили о событиях не столь трагических, пламени удалось бы настроить обоих на умиротворенный лад.