Книга Шах и мат, страница 72 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Ты четко видела его лицо, Марта? – вновь спросил Дэвид Арден.

— Так же четко, как вижу ваше лицо, сэр.

— А теперь скажи – но сначала хорошенько подумай, – не похож ли тот злодей, хотя бы самую малость, на мистера Лонгклюза, который так ошеломил тебя совсем недавно? – продолжал мистер Арден уже почти шепотом, не сводя глаз со старой экономки.

— Нет, нет, нет! Ничуточки не похож. У того рот был крошечный, зубы белые, а нос – как большущий клюв. Нет, нет, нет! Это не он. Тот негодяй вонзил бедному мастеру Гарри кинжал в горло – или, может, не кинжал, да только что-то ведь сверкнуло под луной; а потом меня стукнул по голове, как изволите знать, сэр, и больше я ничего не помню. Вот, шрам у меня остался; я его в могилу с собой унесу. А вам я все рассказала, прости вас Бог, ведь меня теперь неделю будет лихорадить. Не думала я, что так разволнуюсь, сэр, иначе вам бы меня не уговорить. Только я вас не виню, потому – мне казалось, что я лучше справлюсь с собою. А теперь, когда память я свою взбудоражила, куда лучше будет разобраться во всем и покончить с этой историей. Задавайте ваши вопросы, а я уж постараюсь, отвечу. Только, мастер Дэвид, самих-то вопросов не очень много у вас, а?

— Какая ты славная, Марта. Прости, что причинил тебе боль, но я ведь и сам страдаю, и ты знаешь, почему я разбередил твою душевную рану.

— Знаю, сэр. И много вами довольна, что вы спрашиваете. Оно лучше, чем ежели б вы успокоились, как некоторые, кого бедный мастер Гарри любил не меньше, чем вас, и с кем в таком же родстве состоял.

— Честно говоря, Марта, я озадачен, и немало; но я не отступлюсь. Ты утверждаешь, что злодей, ударивший тебя, имел необычную внешность; во всяком случае, это следует из твоего описания. На тебя можно положиться, Марта; я знаю, что сказанное между нами не выйдет за пределы этих стен. – Дэвид Арден понизил голос и продолжал: – Ты совершенно уверена, что мистер Лонгклюз – богатый джентльмен, как тебе известно; джентльмен, который весьма высокого о себе мнения, на которого мы с тобой не должны таращить глаза, словно у него две головы, – ты уверена, Марта, что этот мистер Лонгклюз нисколько не похож на злодея, умертвившего моего брата и ударившего тебя саму?

— Только не он, сэр. Нет, нет, у мистера Лонгклюза лицо совсем другого сорта. И все ж таки, как вошел он сюда, как увидала я его, голос как услыхала, – сразу та ночь мне вспомнилась до минуточки, а в чем тут штука – не пойму.

— Как же это? Или он напомнил тебе второго преступника, пособника убийцы?

— Его ж повесили, мастер Дэвид, – иль не помните?

— Помню; но случайное сходство могло потрясти тебя.

— Нет, сэр, нет, мастер Дэвид, это не он. Вовсе не он. Не умею я объяснить, откуда страх взялся. Чудно это, сэр. Одно знаю: в тот самый миг, как услыхала я его голос, как поглядела ему в лицо, – миссис Танси для убедительности хлопнула ладонью по столу, – так и хлынули на меня воспоминанья об той страшной ночи, лунной да холодной, и будто наяву я увидала черные тени. Будто снова я там очутилась, возле двуколки. Ох, только бы мне больше не столкнуться с этим мистером Лонгклюзом!

— А вдруг, кроме злодеев в двуколке, был еще и третий? – предположил Дэвид Арден.

— Двое их было, да еще я. А больше ни единой живой души. Бедняжка мастер Гарри – он ведь еще с полчаса промучился – говорил перед кончиной с Томом Клинтоном, хоть и трудно давалась ему речь, и разум мутился. «Их двое, – сказал мастер Гарри. – Йелланд Мейс меня убивал, Том Тодри грабил». Том Клинтон собственными ушами эти слова слышал, в чем и присягнул сперва на допросе, после на суде. Нет, нет, никогошеньки не было, окромя двоих душегубов да бедного мальчика, которого они жизни лишили, да меня, да Тома Клинтона. А коли бы не было и меня с Томом, коли бы мы еще раньше в Йоркшир подались, ничего бы не изменилось, раз не сумели мы уберечь мастера Гарри. Упаси Господь меня от такой непочтительности – джентльмена вроде мистера Лонгклюза равнять с разбойниками. Только, сэр, есть что-то такое не то во взгляде у него, не то в голосе – поди разберись, – от чего вся та ночь передо мною встает, ровно наяву. Бедой от него веет, от мистера Лонгклюза этого; бедой и жутью. Нет, ни за какие коврижки не хотела бы я снова его увидеть.