Книга Шах и мат, страница 194 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Как вы несправедливы ко мне; как вы заблуждаетесь! Я, наверное, прижимал руку не к сердцу, а к боку, ибо от смеха со мной сделались колики.

— Напрасно вы отпираетесь. Вы при мне нахваливали игру леди Мэй на фортепьяно, а также ее пейзажи.

— Разве она пишет пейзажи? Нет, она скорее портретистка. Увы, ее творения, как говорят живописцы, сильно разбелены, то есть она злоупотребляет белилами, да еще киноварью – выдерживает клоунский колорит. Ей следовало поучиться основам колористики у мистера Этти^[110], покуда он был еще жив; тем более что его имя не сходит с ее уст.

— Напрасно вы говорите о леди Мэй в таких выражениях. Вы забыли, что она – моя верная подруга, – выдает мисс Мобрей; впрочем, ее милое личико далеко не так сурово, как слова. – Я уверена, что она вам нравится. Вы просто хотите отвести от себя подозрения в нежных чувствах к леди Мэй. Почему бы вам не быть со мной откровенным?

— О, если бы я только дерзнул!

— Что же вам мешает?

— Незнание того, как будут восприняты мои откровения. Своей прямотой я, чего доброго, уничтожу сладчайшую надежду, которой одной только и жив; несколько слов, идущих от сердца, способны сделать меня самым несчастным в мире человеком, притом навсегда.

— Вот как? Что ж, теперь я понимаю, каким соображением вы были столь встревожены посреди интимной беседы с леди Мэй; встревожены до такой степени, что умолкли на самом интересном месте.

Сэр Ричард бросил быстрый взгляд на мисс Мобрей, но ничего не прочел по ее невозмутимому личику.

— Умоляю, избавьте меня от дальнейших рассуждений о нашей доброй знакомой. От кого-нибудь другого я бы стерпел иронию – но только не от вас, мисс Мобрей. Зачем вы язвите меня? Леди Мэй мне в матери годится; она толста, размалевана, нелепа. По-вашему, я начисто лишен романтизма? О, если бы это было так! Ваши речи мне что острый нож – и тому есть причина. Вы считаете меня корыстным и черствым, но я не таков. Я тоже имею чувства. Я не из камня сотворен. Никогда еще ни один смертный не бывал столь беспомощен перед бешеной страстью. О, если бы я дерзнул открыться вам!

Была ли это игра? Определенно нет. Ни одному человеку, даже самому легковесному, не случалось говорить с подобной прямотой, хоть приступ длился считаные минуты. Вступая в гостиную мисс Мобрей, сэр Ричард вполне владел собой, даром что юная леди всегда вызывала его восторг; тем не менее он был готов играть роль. Но мисс Мобрей выглядела просто ослепительно – сэр Ричард никогда не видел ее такой. Он вспыхнул – неожиданно для себя, под влиянием внешних обстоятельств – пламенем истинным, неподдельным. И пусть его душевный подъем ждала участь воздушного шара, наполненного горячим воздухом, – само пламя, этот воздух нагревавшее, бушевало с неистовой силой.

А что же мисс Мобрей? Какой эффект произвел на нее сэр Ричард? О, эта юная леди была много искуснее в актерском мастерстве, нежели молодой джентльмен, вошедший к ней в гостиную с выученным назубок текстом, с отрепетированной мимикой – и столь скоро и неумело начавший импровизировать! Мисс Мобрей, напротив, выдержала свою роль с ледяным блеском. Это далось ей нелегко; это был вызов ее актерским способностям. Впрочем, она и виду не подала, что испытывает трудности, ибо никогда не чувствовала столь сильного гнева. Сэр Ричард нанес удар по ее самолюбию. Еще недавно увлеченная этим джентльменом (да, это было всего-навсего увлечение), Грейс Мобрей теперь глубоко презирала его.